Ср

14

май

2014

Юбилей Зинаиды Шарко

Сегодня в БДТ праздник. Свой юбилей отмечает Зинаида Максимовна Шарко.

Вечером в Каменноостровском театре именинницу поздравят ее друзья и коллеги, а сама Зинаида Максимовна представит свою книгу - долгожданную автобиографию под шутливым названием «Мои анкетные данные».

Театр сердечно поздравляет свою музу и хранительницу с Днем Рождения! Немного опережая события, публикуем отрывки из новой книги.

 

О корнях

Шарко Зинаида Максимовна, 14 мая 1929 года, Ростов-на-Дону. Отец мой, Шарко Максим Алексеевич, родился в деревне Ныжня Солона Изюмського району Харькивськой области (куда родители в детстве частенько меня подбрасывали) и был четырнадцатым сыном в семье. Такое количество детей, – плюс-минус один-два – было нормой в каждой хате.

Когда я писала бабушкам письма, указывать на конверте фамилию не было необходимости, достаточно было написать: бабе Приське, бабе Катре, бабе Нюське – и письмо в точности доходило до адресата, поскольку все были Шарки.

 

Об отце

Мой отец был редкостно замечательным человеком. Начал свою трудовую жизнь с двенадцати лет батраком на хуторе у кулака, потом стал пожарным, дослужился до звания майора и должности начальника ОПО МВД, то есть главного пожарного Чувашской Республики, депутата городского совета, совершил несколько действительно героических подвигов на своем пожарном поприще, за что был награжден орденом Боевого Красного Знамени и Красной Звезды, не будучи на фронте. И, выйдя на пенсию, много лет прожил у меня в Ленинграде в роли гувернера моего сына, няньки, прачки, кухарки, управляющего хозяйством, столяра, плотника и еще много всего, чего угодно. Самым большим праздником в его жизни было посещение цирка, что яему частенько иустраивала. Цирк он смотрел, как ребенок, и обязательно несколько раз во время представления плакал – от восхищения увиденным, от мастерства, ловкости, но больше всего от клоунов. Эта его способность передалась и мне, я тоже плачу от восторга.

 

Об одиночестве

… В силу сложившихся обстоятельств, общение со сверстниками для меня было отрезано. А я и не испытывала в нем особой потребности. Мне было интересно с самой собой. Я бродила по саду, по огороду, распевала песни. Когда репертуар иссякал, я сочиняла свои стихи и песни, сама себе придумывала игры – то я была принцессой, а подсолнух моим принцем, – беседам нашим не было конца. Я собиралась на бал и потихоньку от принца уходила в дальний угол сада, сооружая себе роскошный наряд, сшивая листья лопуха, плетя венки из ромашек, сурепки или подорожников (садовые цветы я, естественно, не трогала), украшала себя веточками черешни – это было очень увлекательно: то я была доброй феей... И Золушкой, и Маленьким Муком, и Ниф-Нифом, Наф-Нафом, Нуф-Нуфом по очереди.

Вероятно, тогда и началась во мне актриса.

И еще, тогда я почувствовала прелесть и свободу одиночества. Потому оно меня никогда не тяготило и не угнетало.

 

О тонкости натуры

Дина Свешникова (одноклассница) пожаловалась, что у нее второй день ужасающее настроение. Я спросила: «Почему?» Она ответила: «Представляешь, позавчера утром я шла по нашей Ленинградской улице в школу, а впереди идет свинья с т-а-а-а-к-и-м некрасивым задом! Просто кошмар!»

Какая все-таки Динка тонкая натура!

К этому уже сейчас я добавляю: какая все-таки была дивная столица Чувашской республики, город Чебоксары, если на одной из центральных улиц вместе с людьми прохаживались прочие млекопитающие, вызывая удивление только особыми приметами.

И вот, я стала задумываться: а как живу я?

[…]

Понаблюдала (пристрастно!) за собой и идущей впереди свиньей – никаких эмоций! И настроение мое по-прежнему осталось безмятежным, – зад как зад, ничем не хуже и не лучше, чем у других свиней. Толстокожая ты, Зинаида!

 

О смысле жизни

Как я завидую гайдаровскому Тимуру и его команде! У нас в Чебоксарах даже это невозможно, просто нет никаких семей военных. В нашем классе есть такая примета: кто за учебный год насчитает десять моряков, встреченных на улице, – у того сбудется самая заветная мечта. Пока еще ни у кого не сбылась.

Я даже не такая тонко организованная натура, как моя одноклассница Дина. Живу как бурьян, расту себе и расту! Вот тебе и «человек – это звучит гордо»! А сам Аркадий Гайдар – мой любимый писатель и человек! В шестнадцать лет командовал полком! Лермонтова убили на дуэли в 27 лет, а у него и «Выхожу один я на дорогу», и моя несомненная любовь Печорин. Как невыносимо, зная Печорина, каждый день общаться с моими «мужчинами» из 4-го А класса.

А Пушкин! В лицее написал «Руслана и Людмилу»!

А мне уже 12 лет! И ничегошеньки не сделано для людей, а тем более для Родины я вообще пустое место.

 

О Ленинграде

А потом в мое детское сердце ворвался и поселился на всю жизнь город Ленинград.

Как-то утром мы пришли в наш Дом пионеров на занятия кружка. Приходим, а Дом закрыт. И нам сообщили, что ночью привезли блокадных детей, переправленных по Дороге жизни из Ленинграда на большую землю, а завтра их отправят на пароходе дальше, в Сибирь или на Урал, в глубокий тыл, потому что мы уже таковым не являемся. Нам категорически запрещено было входить в здание и, не дай Бог, приносить детям еду: они голодные, и кормить их смертельно опасно.

Мы подсаживали друг друга, взбирались на плечи товарищей и заглядывали в окна. Когда дошла очередь до меня, я с ужасом увидела: весь пол вестибюля был устлан сплошной сырой массой спящих маленьких детей, вероятно, это были эвакуированные детские садики. Я спрыгнула вниз и пошла прочь, заливаясь слезами, сгорая от стыда за то, что я сыта, что у меня есть чистая, теплая постель, что меня дома ждут папа, мама и маленький братик Витя, и от собственного бессилия хоть чем-то помочь этим маленьким ленинградцам. Потом, когда в 1943-м году Маргарита Алигер напишет поэму «Зоя», и я прочту:

Ленинград, Ленинград,

Я тебе помогу,

Прикажи мне, я сделаю все,

Что прикажешь…

я уже всем своим существом буду знать, о чем эти строки.

 

Об учителе

В Чебоксарах ведь культура ограничивалась одним театром и одним кинотеатром. Когда вышел фильм «Без вины виноватые», я совершенно потеряла голову, уроки пропускала и посещала подряд все сеансы, пока картина шла на экране. В Тарасову влюбилась и безбожно ей подражала. На вступительных экзаменах читала Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» в манере Тарасовой. Закатывая глаза и заламывая руки. Теперь я этот стиль называю «какое злодейство» – по реплике Кручининой (это место мне особенно нравилось в пьесе Островского). Как Зону удалось разглядеть способности в такой провинциальной пигалице, неуклюжей упитанной девице, какой тогда была я? Поразительно! А он взял на курс и долго искоренял мои вкусы, вернее – их отсутствие.

 

О магии Летнего Сада и шутках судьбы

Кстати, судьба в лице моего любимого учителя Бориса Вульфовича Зона сыграла со мной пару занятных шуток. После института, когда я уже в театре работала, мы с ним частенько встречались в Летнем саду. Он жил на Кировском проспекте и с Моховой возвращался домой пешком, через Летний сад. Встречаемся.

– Зинуша! Как дела? Что выпускаете? А какая у тебя роль?

Я ему все подробно излагала, хвасталась, жаловалась…

И как-то лет через пять после того, как наш курс выпустился, он мне радостно сообщает:

– Зинуша! Слушай, у меня на курсе такая девка учится! Ну, конечно, не такая талантливая, как ты – таких не бывает! Но очень способная и чем-то на тебя похожа, не внешне, а что-то в природе актерской общее… Запомни фамилию – Фрейндлих, Алиса Фрейндлих…

Я запомнила. А вскоре узнала, что не только Зону она приглянулась, но и моему первому мужу, Игорю Владимирову…

Еще несколько лет спустя встречаю в Летнем саду любимого педагога.

Он мне опять с блеском в глазах сообщает:

– У меня на курсе такая талантливая девчонка! Нет, не такая, как ты, кто ж с тобой сравнится! Но интересная. Некрасивая. Но на тебя чем-то похожа. Далеко пойдет! Запомни фамилию – Тенякова.

После института эта ученица Зона пришла в БДТ, где я уже была не последней скрипкой. И, как известно, стала второй женой моего второго мужа – Сергея Юрского.

Замуж я уже после этого не выходила, но и по Летнему саду ходить перестала. На всякий случай…

 

О сцене

В книге Ежи Гротовского я прочла замечательно-парадоксальную фразу: «Сцена – единственное место, где можно не играть».

Я не знаю, какой смысл вкладывал в нее польский режиссер, а я поняла ее по-своему. И мне кажется, она выражает мое отношение к театру и к тому, что я делаю на сцене.

Ведь все мы в жизни (я, во всяком случае) закомплексованы. А вернее, заморочены, ограниченны, скованны условностями, – образованностью, цивилизованностью, интеллектом. Мы подсознательно сами себе создаем некий имидж, в рамках которого и живем: так поступать прилично, а так не прилично, это принято в обществе, а это не принято. Мы стесняемся открытого проявления своих чувств. Это неприлично! А как же?

Я – современная, сильная, умная женщина. Я еще в школе усвоила (мне очень импонировал Базаров, герой романа «Отцы и дети» Тургенева с его презрительным словцом по поводу лирических переживаний, – «рассиропился»), нельзя терять достоинство, плакать надо дома в подушку.

И только на сцене я могу быть раскованной и открытой, потому что это не я, это Тамара Васильевна из «Пяти вечеров» или Ольга Шеметова из «Сколько лет, сколько зим», – мне не стыдно плакать перед любимым, быть слабой!

И на сцене я любила страстно, нежно, самозабвенно, очертя голову.

Все, чего я была лишена в жизни, я проживала на сцене!

 

О шаркомании

Театральная общественность Москвы принимала труппу БДТ в старом Доме актера.

За «академическим» столом восседали три «ученых мужа», которые представились:

Анатолий Адоскин: я – Копелянофил,

Михаил Державин: я – Лаврововед,

Александр Ширвиндт: я – Шаркоман.

Но шедевр изысканного отношения к моей фамилии создал, безусловно, Николай Павлович Акимов.

 

Элегия

 

Когда страдал я глубоко,

То принимал я душ Шарко.

Не помогал однако душ –

Я был один, средь чуждых душ.

 

Теперь же я вздохну легко,

Нашел рецепт – маэстро, туш!

Отдельно принимаю душ,

Отдельно Зиночку Шарко!

 

Все это, разумеется, мечты.

На этом поприще я более не воин.

Подобной красоты,

Подобной чистоты...

Увы! Я больше не достоин.

 

Былых страстей не раб, но господин!

Куда ни кину взор, –

их – двое, я – один.

 

О любви

Все мои героини жили любовью.

И даже когда любви в материале не было, я ее сочиняла. Так было в «Трех мешках сорной пшеницы», где я играла некую Маньку, которой в романе Тендрякова вообще не было. А у меня, благодаря этой придуманной мною любви, Манька получилась живая и запоминающаяся. Недавно меня на Невском остановила женщина, сказала много благодарных слов о спектаклях старого БДТ и почему-то добавила: «Когда я вспоминаю “Три мешка сорной пшеницы”, мне становится легче жить».

Это дорогого стоит.

 

О сентиментальности

Ну, что поделаешь, я человек сентиментальный, и это не возрастное, я всегда была такая. И мне это, как ни странно, жить не мешает, а даже наоборот. Утешаю себя тем, что моя слезливость компенсируется явно присущим мне чувством юмора.

 

«Пять вечеров»

А однажды у меня на одном из спектаклей случилось ЧП. В конце первого акта я пою «Миленький ты мой» – как признание в любви, подхожу к Саше, нежно поднимаю его опущенную голову и, глядя в любимые глаза, произношу финальную фразу:

«Какой был бы ужас, если бы я за кого-нибудь вышла замуж!»

Звучит музыка, фура увозит нас в темноту. Антракт.

На этот раз я со слезами на глазах, освещенных счастливой улыбкой, подхожу к Саше, пытаюсь поднять его красивую, такую любимую голову, а она сопротивляется, и я с ужасом понимаю, что Копелян давится от смеха и кусает свои знаменитые усы. А он славился чрезмерной смешливостью.

Меня это оскорбило, взбесило! Он допустил непозволительное! Непростительное! Он разрушил мою жизнь, он растоптал, уничтожил меня как Тамару! Все! Нет никакой Тамары, нет никакого Саши Ильина! Есть просто Зина Шарко и Фима Копелян и серая сцена с черными кулисами и скрипящей фурой.

Когда нас увезли, дали занавес и свет, Копелян, смущенно оправдываясь, сказал: «Ты знаешь, я вспомнил...» Я не дала ему договорить, меня трясло от обиды, я просто врезала ему по физиономии, с текстом:

– Вспоминать будешь дома!

Надо отдать должное Ефиму Захаровичу, он на меня не обиделся и никогда не вспоминал об этой истории.

 

«Сколько лет, сколько зим»…

Ольгу Шеметову я играла с Кириллом Лавровым. Я приходила на спектакль очень рано, поскольку волосы приходилось закручивать на бигуди и, не дай Бог, чтобы мой Сергей Бакченин увидел меня в таком непрезентабельном виде. Если же мне бывало нужно, извините, в туалет, я бегала на третий этаж, чтобы ему не пришло в голову, что меня занимают такие низменные проблемы. Ни до спектакля, ни в антракте с самим Лавровым я не общалась и не разговаривала, он для меня не существовал, был только Бакченин на сцене. Это после спектакля мы могли пойти в буфет, выпить коньячку, порассказывать и послушать анекдоты, похохотать, поострить, здесь мы уже были Зинка и Кирка, легенда заканчивалась до следующего спектакля.

Как-то я призналась Лаврову, что у меня такое ощущение, будто я была за ним замужем, потому что, если помножить три часа, которые длился спектакль, на двести сыгранных раз, то получится солидный кусок безоглядного счастья, чем могут похвастаться немногие супружеские пары.

 

О главных людях

Конечно, это Александр Володин. Страшно даже произнести, сколько лет связывало меня с Сашей – сорок. С 1958 года. Считай, что жизнь прожита рядом с ним...

В моем городе жили три таких человека: Георгий Александрович Товстоногов, академик Дмитрий Сергеевич Лихачев и Александр Моисеевич Володин. То, что они жили, было залогом порядочности, прочности, уверенности в себе и в том, что, банально говоря, добро восторжествует, зло будет побеждено. Эти три человека были основой моей жизни. И очень горько, что ни того, ни другого, ни третьего сейчас нет. Но я сознательно не хоронила их, не ходила на похороны – для меня они уехали: один туда, другой сюда, и, в общем, они для меня все равно живы. И еще я Саше всегда говорила, что у меня два самых любимых, дорогих, близких драматурга, писателя и человека – Антон Павлович Чехов и Александр Моисеевич Володин. Мне близко и понятно все, что они пишут, писали, что осталось для нас. Но Саня всерьез к себе никогда не относился и говорил: «Ну, с твоим чувством юмора с тобой трудно общаться»...

 

О Пушкине

Я же не умею быть несчастливой, я же не умею жить невлюбленной.

Я снова влюблена! И в кого?!

А просто в Александра Сергеевича Пушкина! Как это у Маяковского? – Ревновать, так к Копернику.

[…]

Я для себя заново открыла гений Пушкина в своем почтенном возрасте, я сейчас, как в первый раз, перечитываю его стихи, поэмы – удивляюсь, восхищаюсь, упиваюсь, наслаждаюсь, радуюсь, грущу, какие-то строки произношу вслух – и уверена, что этот мой «роман» бесконечен.

Александр Сергеевич сделал все для того, чтобы я в нем «не разочаровалась» до конца моих дней.

 

О Наталье Николаевне Гончаровой

Она таскала его по великосветским балам, выплясывала с самим императором, подлизывалась к императрице, б...вала с этим глупым ничтожеством-французом, а Александр Сергеевич, бедный, жаловался в письме своему другу: «Вчера такое горе взяло, что и не запомню, чтоб на меня находила такая хандра. Одна мне и есть выгода от отсутствия жены, что не обязан на балах дремать да жрать мороженое».

 

О партнерах

Им я обязана всем. Без них я не сыграла бы ничего. Я без партнеров – ноль, я без них голая и беспомощная.

Поэтому я не просто не люблю, я ненавижу, считаю для себя невозможным играть моноспектакли или пьесы, написанные как монологи.

И я низко всем кланяюсь и благодарю всеми своими ролями и всей своей жизнью вас, ушедших от меня, вас, живущих и здравствующих – долгих вам лет и здоровья! Спасибо!

 

Шарко З.М. Мои анкетные данные. СПб.: Балтийские сезоны. 2014.

 

Оставить комментарий

Комментарии: 0

Художественный руководитель театра – Андрей Могучий