Мнения о спектакле "Что делать"

Платон Маноцков, историк

Авторы спектакля показали главную беду XX века, о которой в XIX веке начал говорить Чернышевский, который в качестве рационалистически осмысленной цели поведал нам о стремлении к идеалу - к идеальной правде, к идеальной истине. Но после был XX век, когда “святые” последователи Чернышевского — искренние, чистые юноши и девушки — организовали такую кровавую баню, что доказали нам всем: идея прогрессивного рационализма — страшненькая утопия. Сегодня, глядя на этот спектакль, видя жуткую Красоту, которая проповедует величие чистой Истины, мы знаем, во что в итоге вылилась эта проповедь. То, что в постановке БДТ мы видим превращение идеалов Чернышевского в анти-Чернышевского — выдающаяся заслуга спектакля.

 

Александр Маноцков, композитор

Почему этой книги так испугались в 1862-м году? Потому что она показала очень важную вещь: на самом деле “новыми людьми” может стать кто угодно… Любой из нас, кто, что называется, отожмет сцепление. Мы все прекрасно представляем, каким мог бы быть окружающий мир, но никто из нас не отжимает это сцепление, и поэтому наши двигатели не входят в сцепление с шестеренкой действительности…   

Колоссальное значение этой книги заключается в том, что после нее стало ясно — имея какую-либо идею, можно немедленно начать по ней жить, и эта идея немедленно станет реальностью. Для этого нет никаких препятствий — it’s all in your head — и вот это-то и было ошеломительно страшно.

На самом деле "Что делать" — роман XX века, и это абсолютно великая книжка. Я некоторое время назад ее перечитал. До этого я был под впечатлением, которое у многих из нас сложилось благодаря роману "Дар" Набокова: что это косноязычное, бездарное, графоманское произведение, насквозь пронизанное какими-то ущербными личными мотивами автора. Со школьной скамьи мы привыкли относиться к этому произведению с брезгливым отвращением, как к плохой толстой книге.

Я стал ее перечитывать с радостным предвкушением, потому что музыканты любят плохие тексты. Для музыканта, как и для современного художника, плохой текст, некачественнная фактура — очень мощный повод для работы. Но я был ошеломлен и обескуражен тем, насколько это мощная книга: и по качеству текста, и по качеству языка она предвосхищает огромное количество вещей XX века.

 

Александр Секацкий, философ

Когда-то моя учительница литературы честно признавалась, что не осилила книгу Чернышевского. Я практически не знаю людей, которые смогли бы прочесть роман до конца. В то же время, существует несомненная включенность текста романа в хрестоматию русской мысли — такое удивительное несоответствие.

Абсолютно правильно и точно выбрано решение спектакля режиссером. Чернышевский пишет конспективный текст, очень иллюстративный, для него картинки-образы важны в качестве дополнительных аргументов в защиту своих идей. Это мы и увидели в спектакле: конспект, графический рисунок с минимумом психологизма, где самая психологическая сцена — замечательное троекратное “Апчхи!”, вобравшее в себя всю актерскую школу. Лаконичный рисунок с минимумом психологизма соответствует ощущению от текста романа, где действуют не живые персонажи, а принципы, некие абстракции, которые для видимости спорят друг с другом, пока Чернышевский излагает теорию разумного эгоизма, ведущую традицию от Гельвеция до Огюста Конта.

Что отстаивают эти “новые люди”? За что они так отчаянно сражаются? Продолжатели дела просвещения, кантовского категорического императива, они говорят о свободе, возможном счастье.

“Новым людям” важно обрести самостояние, понять, каким образом строить свою жизнь, чем руководствоваться. По крайней мере не тем, чем все жили вчера. Чрезвычайно важно отказаться от того, что досталось даром, взять на себя ответственность за собственную жизнь, представить некую геометрию страдания: какие страдания ты имеешь право причинить, какие не имеешь. И если теорема получится, доказательство сойдется — значит, такое страдание может быть причинено, его можно вытерпеть, оно оправдано. Если нет —  не оправдано.

Перед нами спорят своего рода геометрические посылки, как в геометрии Спинозы. “Новые люди” не хотят больше ни на кого надеяться и думают, что с помощью социальной инженерии могут сами определить, что такое счастье, смысл, свободный труд.

Но именно эти самые “новые люди”, такие как Рахметов, захватили власть в идеологии и стали теми, кто смог воплотить в реальность свои грезы.

И все же не совсем понятна притягательность этих “новых людей”. Почему “Что делать” считался настоящим романом идей, сопоставимым с “Бесами” Достоевского? Почему современники так ценили самого Чернышевского, его теорию разумного эгоизма и конкретно текст “Что делать”, почему он имел такой колоссальный резонанс, и почему следующее поколение — от Владимира Соловьева до Владимира Ленина, утверждавшего, что в революцию его привела эта книга, — с таким невероятным трудом пытались продраться через этот текст.

Мне всегда казалось, что театр может справиться с этой задачей, и в данном случае с помощью адекватных, аутентичных средств удалось восстановить замысел Чернышевского.

Красота в спектакле больше всего похожа на Снежную Королеву из сказки Андерсена, ей больше подобает слово Вечность -— некий символ безжизненности. Она -— Принцип с большой буквы, категорический императив.

 

Евгений Пустошкин, интегральный психолог

В спектакле упомянуты три слова — пустота, красота и любовь. Мой опыт частной практики показывает: когда люди сталкиваются лицом к лицу со своими проблемами — они сталкиваются с переживанием пустоты, которую боятся. Но если удерживать внимание на этой пустоте, погружаться в нее, то рождается новое переживание, плодотворная пустота. Философ Владимир Соловьев — провозвестник любви и красоты — говорил, что красота бессмысленна без Добра и Истины, но если Красота, Добро и Истина —  платоновская большая тройка — объединены вместе и проявляют себя единовременно, то рождается переживание осмысленности, наполненности бытия. В конце спектакля главная героиня говорит: “Я чувствую Пустоту”. И эта Пустота для меня — портал в наполненность творчеством.

 

Дмитрий Виленский, арт-группа “Что делать”

Роман Чернышевского является маркером традиции левой мысли. ХХ век — это век манифестов. Вслед за Чернышевским, Ленин написал свою знаменитую работу “Что делать”. Один из ключевых текстов Годара о новом кино — 10 пунктов, которые он создал после “Звуков Британии”, называется “Что делать”, так же, как и работа Пауло Фрейре об эмансипаторном образовании. Этот ряд можно простраивать довольно далеко.

Сомнение — очень мощная политическая сила, если ее конституировать в какое-то действие. Для меня последнее слово спектакля - “пустота” - является мощным вызовом. Мужество видеть пустоту — это призыв к трансформации, негативность, которая становится серьезной силой.

 

Артемий Магун, арт-группа “Что делать”

Дух романа в спектакле Могучего передан очень точно. “Что делать” — авангардный роман, роман ХХ века, романтический роман. Чернышевский прогрессивнее, чем правые писатели Достоевский и Толстой. Постоянный выход автора в зрительный зал — именно то, что отличает этот текст от классической русской литературы, с которой он полемизирует.

Получился диалог, хор в бахтинском смысле. Но выбивается либеральная линия, которая берет свое: все равно у них ничего не получится, они ведут нас в царство страшной тоталитарной красоты. Из утвердительного оптимистического романа (который именно своим оптимизмом и был радикален) выходит история про то, что у нас опять не получился социализм. В диалоге голосов нет убедительной оппозиции либеральному голосу о том, что идеалы кончились и везде пустота. Не знаю, у кого пустота. У меня ее нет, и не было у Чернышевского, который боролся с полнотой, с прибавочной стоимостью, с соблазном, с наслаждением.

После спектакля была бурная публичная дискуссия вокруг не только Чернышевского но и путей России сегодня. Что я могу сказать? ИМПОНИРУЕТ: современная стилистика, комическое решение, театр разговоров о смысле жизни, без четвертой стены, взяли у Чернышевского постоянный диалог автора со зрителем/читателем. Ну и выбор этого знакового произведения для манифеста обновленного, знакового для Питера, театра. Очень понравилась атмосфера настоящей публичной атмосферы на дискуссии (незримо срежиссированная организаторами, конечно).

Елена Витенберг, представитель лаборатории Линкольн-центра

Когда я узнала, что Андрей собирается ставить роман “Что делать”, я стала его читать, но только укрепилась в своей глубочайшей эстетической ненависти к этому тексту. Но сегодня, и после спектакля, и во время обсуждений убедилась в том, насколько велик этот роман, который можно ненавидеть, по которому можно поставить пьесу о любви, который скрещивает в диалоге марксиста с антимарксистом. Спектакль, который мы видели сегодня, меня захватил. И то, что мы обсуждаем этот роман как социальное явление — прекрасно. БДТ — особенная, замечательная площадка для такого спектакля, такого романа и такого обсуждения.

 

Николай Песочинский, театровед

У романа странная природа. С одной стороны, он публицистический, но в середине 19 века еще не умеют писать интеллектуальный роман 20 века, поэтому в текст включены иллюстрации из бытовой жизни. Спектакль тоже выведен из бытовых реалий. Режиссура научилась это делать с помощью отдельных приемов — музыкальных, визуальных: кинематографического монтажа, длинных кадров, цветового решения — комбинации холодного цвета с теплым, “черно-белости” с живыми цветами человеческого тела и человеческого лица.

Актерам еще сложнее. Здесь есть тонкости, есть психология, но не житейская — иная. Есть разные стили существования. Герои в театральном плане “сделаны” по-разному, сыграны не одинаково. С нами ведут удивительный прямой диалог, что очень сложно, ведь мы можем смеяться, не реагировать, отключаться — но контакт устанавливается. Нам не просто рассказывают историю (есть такая банальная идея, что спектакль рассказывает истории), мы смотрим на житейские ситуации отстраненно, благодаря прерыванию линейного действия, непсихологичности актерской игры, обсуждению текста.

Спектакль сложно организован, состоит из сложных образов, которые дольше “разматываются”, и не обязательно логически. В итоге каждый по-разному интерпретирует идеи, с которыми выходит из зала.  

Спектакль меняется, он живой, не застывший, может говорить с нами на разных уровнях — про роман, про жизнь, про социум.

 

Сергей Носов, писатель

Спектакль оставляет не только долгое послевкусие, но и ощущение таинственности,  зрителю хочется разрешить загадки этого Сфинкса. Я так полагаю, что это спектакль не столько о «новых людях» (где они у нас?..), сколько о тоске по ним или, быть может, даже о тоске по необходимости их. Ведь настроение этого спектакля, щемяще-возвышенное, – оно такой же герой, как и сама Вера Павловна или тот же Рахметов, или почти инфернальная Красота, персонифицированная в некое человекоподобное существо с рупором, через который оно возвещает: «Я – Красота». Чернышевский, однако, считал, что красота (ключевое понятие его воззрений) самозабвенна и не знает, что она красота. Стало быть, сказавшее «Я – Красота» – это (вполне по Чернышевскому) уже смерть Красоты, труп Красоты, ее безжизненный холод. И дом этой нежити – в Пустоте, каким бы ярким, слепящим, сияющим не было это пространство… Андрей Могучий поставил неожиданный и очень современный спектакль. Без глума, без пародирования и умаления смысла он осуществил удивительный опыт – изъял из самого оптимистического произведения русской литературы весь оптимизм, все то, что так и называлось у нас – «историческим оптимизмом». И в этом смысле это честный спектакль. Во всей его яркости и печали.

Борис Куприянов, книгоиздатель, учредитель магазина интеллектуальной литературы «Фаланстер» (Москва)

В школе не многие дочитывали до конца роман «Что делать?», потому что это политический текст, который отвратительно написан, - читать подобное трудно, особенно в юном возрасте. Спасибо авторам спектакля за то, что они смогли этот текст оживить, сделать воспринимаемым, не отходя от него. Во время просмотра спектакля у меня сложилось впечатление, что та Вера Павловна, которая существует на сцене, читала Сартра. Это такая Вера Павловна, которая немножко предвосхитила свое время - я говорю про XIX век. Вера Павловна в спектакле - абсолютно экзистенциальный персонаж, персонаж из ХХ  века. И концовка спектакля, и все ощущения главной героини, начиная со второй трети спектакля, совершенно экзистенциалистские. Она борется с коллективным, с тотальным, исходя из классического экзистенциализма. В спектакле тотальное присутствует практически с самого начала. Другое дело, что в те времена, когда роман был написан, тотального не было, тотальное появилось в ХХ веке. Чернышевский еще не понимал, что такое тотальное, как не понимали это люди XIX века. И путь “новых людей” Чернышевского в романе не приводит к сталинизму, к тотальному, авторитарному режиму, а приводит к прекрасному миру, который описан в Четвертом сне Веры Павловны.

Просто наша связь между «Что делать?» и сталинизмом, между «Что делать?» и вхождением в строй радикальный связана с тем, как проповедовала наша школа. Открыть эти вещи в романе, открыть вещи равно потрясающие, красивые, утопические, но не так, как нас учили в советской школе, говорить о просвещенном обывателе, о гражданине (тот, кто был обывателем в XIX веке, стал гражданином в ХХ) – вот эта связь.  

 

Дмитрий Ольшанский, психоаналитик

Мне всегда этот роман казался романом подростковым в том смысле, что там берутся крайности — красота и бытовуха, новое и старое, в этом смысле у спектакля тоже нет полутонов - все решено верно, графично: черное — белое, хорошее — плохое. При этом Николай Гаврилович кажется мне гражданином довольно ироничным - вы это тоже уловили: когда выходит сверхчеловек Рахметов - он чешется, поправляется, весь какой-то несуразный. И Автор-персонаж иронизирует, стебется. Мне кажется, было бы ценным вытаскивать из текста Чернышевского вещи ироничные, он над героями иронизирует. Рахметов - в советские времена он был главным персонажем - идеальный, круглый, шарообразный — совершенно завершенный, но при этом сволочь, тварь. Он очень понятный, но он мерзавец. Бесчеловечность сверхчеловека и есть круглость. Сверхчеловек — это киборг, у него нет чувств, нет переживаний, он бесчеловечен, абсолютно безнравственен, он вне категорий добра и зла. А вы его делаете заикающимся, чешущимся, телесным, когда он должен быть киборгом, роботом — у него не может чесаться нога, у него нет ноги по большому счету.   

 

Глеб Ершов, искусствовед

Черно-белая графика — очень хорошая находка для иллюстрации романа, едва ли претендующего на художественность — публицистического, вышедшего из газетной, сермяжной литературы, ценящей фактичность, живые реалистические наблюдения, из русской “честной” прозы XIX века. Спектакль возвращает жар идеям Чернышевского, и от этого становится как-то не по себе — от Красоты, исчезающей в черноте расходящихся плоскостей, от леденящего финала с “Пустотой”, которая, может, была бы не столь страшна, если бы не относилась к нашему времени, проникнутому чувством опустошенности.

Автор — настоящий медиатор, он ведет зрителя, увлекает, провоцирует и дистанцирует по отношению и к роману, и к происходящему на сцене, тактично удаляется, когда это необходимо.

Роман идей вызвал обсуждение идей. Если отвлечься от публицистических идей и посмотреть на спектакль как на череду ярких образов, то станет очевидно: все сказано в формальных решениях.

Например, Красота — это функция, голая идея — разрезающий луч света в темном царстве и, наоборот, исчезающая в черноте расходящихся плоскостей фигура. Вера Павловна, напротив, очень живой персонаж, страстная, своей страстностью увлекающая. Я был на спектакле дважды. Финальная фраза “Пустота” прозвучала внутренним разочарованием, потому что я помню, как тепло, житейски заканчивался финал в прошлый раз — герои на листьях о чем-то шептались с автором.  Пустота — опустошенность, смерть. В первом случае был какой-то более человеческий посыл, смикшированный и уходящий, и не совсем как “гвоздь”. На этот раз получилось более отточено, но вопросов больше.

Экран — задник сцены, на который транслировались лица крупным планом — его в прошлый раз не было — говорит о том, что спектакль живой, он движется, каждый раз обретая какие-то новые краски.

Никакие идеи всеобщего равенства и добра, которые потерпели крах, современного человека увлечь не могут, кругом — пустота. Житейские отношения, окрашенные этими идеями, кажутся чуть ли не фальшивыми. Что они там выясняют? Они просто, как я прочитал в одной рецензии, между собой не поделили девушку, и вообще это подростковый спектакль как будто бы, где идеями прикрывается нехитрая драматургическая коллизия. А в спектакле как раз возвращается жар этих идей.

Художественный руководитель театра – Андрей Могучий