Тоска по лучшей жизни // Трибуна. 2009. 24 сент.

Отправляясь с БДТ на гастроли в Москву, народный артист СССР Олег Басилашвили ехал в свой родной город: здесь он родился, учился, женился… И, как ни странно, здесь он будет отмечать свое 75-летие. Когда известный актер снимался в фильмах «Служебный роман», «Осенний марафон», «О бедном гусаре замолвите слово», «Вокзал для двоих», «Небеса обетованные», то, можно сказать, жил в «Красной стреле»: утром отправлялся на съемки, а вечером возвращался обратно, чтобы играть спектакли. Сколько раз ему предлагали перебраться в Москву, любой театр был счастлив принять его, но товстоноговский коллектив крепко держал в объятиях, потому что здесь он стал мастером, здесь изведал горечь поражений и счастье побед, здесь дошел до самой сути.

Он оказался очень преданным человеком и в профессии, и в семье, вырастив двух дочерей, хотя женщины ходили за ним табуном и сейчас ходят, а его первая жена Татьяна Доронина до сих пор сожалеет, что по молодости сделала глупость, расставшись с ним. Но все это уже в прошлом, как в прошлом оказались и его политические баталии в период перестройки. Нельзя сказать, что сегодня Басилашвили равнодушен к общественной жизни и не переживает за будущее России, но он понял одно: надо успеть реализовать свой талант до конца, иначе судьба не простит ему. Поэтому в этой беседе он захотел говорить только о творчестве. 

– Вам довелось стать очевидцем многих перемен. Что врезалось в память особенно остро?

– Попробую найти сравнение. Если человек живет в условиях жестокой температуры – чрезвычайно высокой или же очень низкой – ему кажется, что коль он так родился, так и должно быть. К примеру, минус шестьдесят – хорошо и так, туалета нет, и не надо – можно и в снегу нужду справить. Еды нет, так травку пожуешь, и нормально. Вот так жили мы, родившиеся в тридцатые годы прошлого века, считая, что в порядке вещей обитать в коммунальной квартире, не позволять себе ничего лишнего. Помню, мама сшила мне костюм в 1948 году (тогда я уже был юношей). Я его надел, повязал галстук, сел в трамвай «А», который шел по Чистым прудам. Мне до сих пор не забыть то чувство неловкости и стыда, которое пришлось испытать, войдя в вагон: сидят простые люди, а я в галстуке, словно какой-то пижон. Больше я не носил тот костюм, понимаете? Казалось просто неприличным хорошо одеваться. 

Позже, благодаря театру, я встречался с различными людьми: мы объездили весь мир, от Америки до Японии. Я увидел, сколь многоцветен и разнообразен этот мир, и задумался: почему мы так плохо живем? Наверное, надо ломать эту систему, в которой живем, и пойти по нормальному пути, по которому идет все человечество. 

– С перестройкой появилось много новых возможностей, в том числе и в сфере искусства. Но ведь за это пришлось расплачиваться?

– Люди мало читают, это страшный изъян нового времени. Почему? Появилась масса других развлечений: публичные дома, проститутки у вокзалов, варьете, рестораны, клубы… Возникли сотни театров по всей стране. Если в Питере их было пятнадцать, то сейчас невесть сколько, чуть ли не в каждом подвале и на чердаке дают представления. И потому люди как-то мало стали читать. Мало! Особенно Достоевского. Но когда показали многосерийный фильм по «Идиоту», волна интереса к Достоевскому смела его книги с полок – все было раскуплено. Думаю, что и те, кто не читал «Мастера и Маргариту» – а их много, – к сериалу по булгаковскому роману испытали особый интерес.

– А вас не пугало сериальное прочтение столь сложных философских произведений?

– Я побаивался. Ведь в сериале приходится распределять свою роль «от А до Я». Если зрители, сидя в кинозале, смотрят фильм в течение двух часов, и у них складывается целостный образ персонажа, то в сериале в течение десяти, а то и более дней показывают по одной серии – мысленно собрать воедино все поступки героев, сопоставить первую серию с последней довольно трудно.

– Я говорю об опасности адаптации материала, его «замыливания».

– В фильме Бортко нет этого упрощения. Есть кое-какие сокращения, но их очень мало. Ведь когда ты читаешь – текст прекрасен, а как только начинаешь произносить, понимаешь, что лучше его сыграть, нежели озвучить фразу, саму по себе замечательную. Гораздо большую боязнь я испытывал перед людьми, читавшими «Мастера и Маргариту», ведь у каждого из них свой Воланд, своя Маргарита, свой кот Бегемот и т.д. Они-то могут сказать: «Это совсем не то, что мы читали!» Так же, как я, к примеру, глядя на прекрасных артистов – Юрского, Миронова, Гомиашвили, говорю: «Да, они играли хорошо, но все-таки это не Остап Бендер». 

– Разве эти актеры не приоткрыли нечто новое в известном всем Бендере? 

– Я говорю о другом… Остапа Бендера должен был играть я. С Сергеем Филипповым мы проходили пробы, и Гайдай мне сказал: «Я вас беру на роль, вы единственный претендент. Через два месяца начало съемок, и я требую, чтобы вы похудели до 75 кг», – а во мне тогда было сто десять. И я довел себя до состояния 75-килограммового человека, следуя определенной диете, усиленно занимаясь спортом и т.д. Но когда похудел, узнал, что эту роль играет Гомиашвили… 

И все же, знаете, кто такой Бендер, почему говорят «командор»? Да, у них был там, в Одессе, какой-то Бендер, но авторы взяли многое у Владимира Владимировича Маяковского: его юмор по отношению к себе и к окружающим, его волю, его медальный профиль. Бендер – это Маяковский, «командор в фуражке». И потому, как бы хорошо ни играли – Юрский, Миронов, Гомиашвили, – каждый из них не совсем тот, кто представляется мне, когда я читаю роман.

– Значит ли это, что всякая экранизация обречена на жестокую критику?

– Я убедился, что зрителей захватили в нашем фильме события, происходившие в Москве в тридцатые годы, – им захотелось прочитать книгу. А читавшие роман, думаю, простили те огрехи, которые мы допустили. Ведь проделана огромная работа, и отдавались мы ей целиком и полностью. К примеру, написано, что один глаз у Воланда горел красным пламенем, а другой был бездонен, будто в вечность куда-то смотрел. Как это сыграть артисту?! Вставить в один глаз красное стекло, а другой заменить черным? Мы пробовали, получается «страшилка американская». Посмотрел я фильмы с участием двух замечательных артистов – американца Николсона и Аль Пачино – тот и другой играли дьявола. Увидел же я не дьявола, а детскую забаву! В душе должно быть это пламя – не надо его изображать. Необходимо ощутить бездонный провал туда, в тысячелетнюю историю человечества – где трупы, убийства, людская мразь, с которой приходится иметь дело, – и вместе с тем хранить надежду на то, что, может быть, есть нечто высокое. 

– На сцене и в кино все чаще появляются Вельзевулы, Мефистофели – «дьяволиада» нынче в моде. А у актеров бытует примета, что, погрузившись в мистику Гоголя или Булгакова, можно пробудить силы Тьмы. Вам не приходилось в этом убеждаться на личном опыте?

– К Сатане образ Воланда не имеет ни малейшего отношения – все это выдумки плохо читающих людей. Воланд – один из тех, кто карает, а не сеет зло. И даже в чем-то является союзником Иешуа. Ведь не мог Сатана сказать: «Имейте в виду, что Христос существовал, и никаких доказательств не надо», – это говорит Воланд на бульваре Патриарших прудов Берлиозу. И следом возникает картина: «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат». Это же именно Воланд сказал, что все было, и нечего людям головы морочить марксистской идеологией. А тому, кто не верит, главному атеисту Берлиозу, сеявшему зло, он отрезал голову – трамвай выехал, и всё. Так покарал Воланд стукачество в тридцать седьмом году. А поэта Ивана Бездомного, писавшего антирелигиозные стихи, поместил в сумасшедший дом. И тот постепенно приходит к вере – Воланд превращает его в профессора богословия. Встретив же Мастера и Маргариту, у которых он увидел подлинный талант человеческий, понял: жить им на Земле нельзя, погибнут, поэтому решил отправить в Вечный Покой. Нет, Воланд – не темная страшная сила, хотя и из ведомства Вельзевула. 

– Ваш герой убежден, что, поскольку нет на Земле места любви, смерть может стать спасением?

– Он очень одинокий, никого рядом нет, и женщин тоже нет, да и быть не может. Триста лет тому назад какая-то прекрасная особа сломала ему ногу в страстных объятиях, и теперь нога у него болит, и он грустно шутит по этому поводу: «Ну ничего, лет через триста пройдет». И вдруг увидел Маргариту: поначалу решил, что обычная баба, ну, красивая, ну, любит, ну, рискнула изменить жизнь ради этого Мастера, – но выясняется, что любит она его так, что готова в паровозную топку броситься и сгореть заживо во имя него. Тогда Воланд понимает, сколь необыкновенна эта женщина. И осознает, что Мастер этот, казалось бы, невзрачный человек, – гениальный писатель. И ему становится безумно жалко Маргариту. И Воланд эту женщину пожалел. 

– Получается, что поступки вашего героя определяет усталость от всезнания?

– Воланд все наперед знает. И, глядя на людей, размышляет: «Когда-то я поспорил со Всевышним по поводу ада и рая, и спросил, для чего ж он выгнал Адама и Еву из рая, низверг их на Землю – в муках рожать, в потугах работать. Для чего? Для эволюции, чтобы человек себя усовершенствовал?» И прибыл он в Москву атеистическую убедиться, действительно ли стало лучше. Посмотрел, устроил сеанс гипноза в варьете, – и стало ему грустно оттого, что ничего не изменилось. 

– Актерство, столь точно показанное Булгаковым, присуще многим, особенно в наши дни. Вам довелось сыграть немало артистических натур, в их числе и такие, как гоголевский Хлестаков, князь К. Достоевского, трагик в «Костюмере» и Уилфред Бонд в «Квартете». Почему у людей так велика тяга к игре?

– В «Костюмере» мой герой, находясь в инсультном состоянии, замечательно сыграл короля Лира. Потому что был полностью поглощен задачей всех собрать и во время бомбежки заставить артистов играть, преодолевая страх. Его состояние легло на роль короля Лира, и он гениально ее сыграл. Вышел со сцены, сел в кресло, выпил виски и умер. Все. Театр приучает людей смотреть на себя чуть отстраненно.

Есть восточная притча, которую многие наверняка знают. Властитель послал визиря в порабощенную страну собрать налоги. Визирь подати привез. Его правитель спрашивает: «Ну, как там жизнь?» И слышит в ответ: «Плачут, страдают». Тогда еще раз поезжай. Вернувшись с податью, подтверждает, что все рыдают. И вновь отправил владыка визиря на сбор налогов, а когда тот по приезде сообщил, что люди смеются, то сделал вывод: отдавать этим людям больше нечего и не о чем жалеть. Такое состояние сродни состоянию моего героя в «Квартете», который вместе с тремя коллегами заканчивает свою жизнь в доме престарелых. Бонд прекрасно понимает, что будущего нет, но существовать в ностальгии по прошлому – самый плохой вариант. Остаток жизни надо прожить весело и порядочно. И потому свою тоску прикрывает каламбурами, остротами, анекдотами, призывая всех быть бодрыми – только бы не вторить заунывно: «Ах, как было хорошо, ах, как стало плохо». Он счастлив, когда наконец-то удается начать репетировать квартет из «Риголетто». Это напоминает ему прошлую жизнь. 

– В «Квартете» ваш герой, вспоминая свои былые успехи, набирается сил, вновь обретает веру в себя. А что для вас прошлое?

– Я, наверное, мало подхожу для профессии артиста. Меня никогда не прельщал сам по себе выход на сцену. Я был отравлен искусством Художественного театра, который застал еще в довоенную пору, начиная с 44-го, регулярно посещал его как зритель. МХАТ был осколком минувшего в неуютном мире сталинизма. Но я не отдавал себе в том отчета, просто в окружающем мире мне было как-то не очень комфортно. А попадая в Художественный театр, я видел чудесную чайку на занавесе, необыкновенные завитки – рисунки вдоль стен в стиле модерн... Все это напоминало о старой Москве, об ушедшем времени. И когда я посмотрел «Три сестры», то не понял даже, что же меня так влечет туда, в дом Прозоровых... А недавно наткнулся на фразу Владимира Ивановича Немировича-Данченко: «Тоска по лучшей жизни». Как оказалось, он потом добавил: «Не по той, которая будет, а по той, которая была». Видимо, именно эта тоска меня туда страшно тянула.

– И неужели эта «тоска по лучшей жизни» дала вам тогда, еще совсем молодому человеку, мощную энергию творчества?

– Наша Школа-студия МХАТ была учреждением замечательным – студией-монастырем! Однажды Ольга Леонардовна Книппер-Чехова, жена Антона Павловича, к тому времени уже грузная пожилая женщина, присутствовала у нас на вечере памяти Василия Ивановича Качалова. Я был дежурным: наблюдая за порядком, стоял на лестничной площадке у лифта на втором этаже. Вдруг выходит Олег Михайлович Радомысленский, наш директор, и говорит: «Олег, вы как дежурный проводите, пожалуйста, Ольгу Леонардовну – ей не хочется в лифте». Я подставил правый локоть руки, Книппер-Чехова на него оперлась, и мы медленно-медленно пошли вниз по длинному маршу лестницы... Понимаю: надо бы ее о чем-то спросить, ведь это жена самого Чехова!.. Но о чем, о чем же?!! Глупо как-то! Один марш проходим, ступаем на второй... Вдруг она мне говорит: «Молодой человек, делайте так, как завещал Антон Павлович: не учитесь у литературы, а берите уроки у жизни...» Я в растерянности поддакиваю... И мы опять идем молча. Наконец подвожу ее к парадным дверям, выходим на улицу, Ольга Леонардовна благодарит меня за то, что я был столь любезен, помог ей спуститься, и... предлагает награду! На груди у нее была цепь, на которой висел медальон сантиметра три в высоту и примерно сантиметр в ширину с изображением чайки – символа Художественного театра. Все артисты МХАТа носили чайку, только у сосьетеров – тех, кто был при основании театра, – были большие медальоны, остальные носили в петлице очень красивый значок, разработанный архитектором Шехтелем. И вот Ольга Леонардовна говорит: «Я позволяю вам дотронуться до медальона и посмотреть, что написано на обратной стороне». Дрожащими руками я прикоснулся к реликвии и прочитал выгравированную надпись: «Если тебе будет нужна моя жизнь, приди и возьми ее. Антон Чехов».

Вот так через руку Ольги Леонардовны я пожал руку Антону Павловичу. И был всегда богат и счастлив этим воспоминанием, когда впоследствии играл «Три сестры» и «Дядю Ваню».

Татьяна ТКАЧ

 

 

Художественный руководитель театра – Андрей Могучий