Олег Басилашвили: Осенний марафон уже не пробегу // Московский комсомолец. 2009. 25 сент.

Про Басилашвили можно сказать: “О, счастливчик!”. Он и в кино на первых ролях, и в театре. Хотите — трагедию высокую сыграет. Хотите — высокую, но уже комедию. Про него вообще не ходит никаких слухов, сплетен, да и по жизни он донкихот питерский. Вся штука в том, что скорее всего он такой и есть. Его БДТ сейчас на гастролях в Москве, а значит, есть прекрасный повод встретиться с артистом в день его 75-летия.

 

— Олег Валерьянович, вам не обидно, что о таких знаменитых артистах, как вы, в основном вспоминают не чаще чем раз в пятилетку, на юбилей? 

— Ну что ж тут поделаешь. Как есть, так есть, и жаловаться тут не приходится. А что касается пятилетки, так давайте пятилетку в четыре года выполним. 

— Ну а вообще к юбилею как вы относитесь? 

— Ой, тяжело. 

— Не хотите напоказ себя выставлять? 

— Не хочу, но придется. Буду спектакль играть в день юбилея. 

— Насколько для вас важна публичность? Вот молодым, понятно, надо периодически мелькать. Ну а вам это надо? 

— Могу только сказать, что я не тусовщик и никогда не появляюсь на всех этих презентациях. Это не мое совсем. 

— Какие отношения у вас с вашим нынешним возрастом? Люди-то, в сотый раз пересматривая ваши фильмы, и представить не могут, что вам уже 75. 

— Ну 75 и 75, какая разница. Те фильмы снимались давным-давно, я тогда был значительно моложе и сейчас, конечно, не смогу сыграть тех персонажей. “Осенний марафон” уже не пробегу. Ну что ж, жизнь есть жизнь — человек стареет. Может быть, хотя бы на тень отца Гамлета я еще потяну. Сейчас мы на сцене играем с Алисой Фрейндлих спектакль “Калифорнийская сюита”. Это пьеса о любви, там три разных маленьких сюжета в одном. И в каждом из них два совершенно разных персонажа. Мы там такие постаревшие любовники. Но в конце концов мы не о сексе же играем, а о чувствах. 

— Но в театре легче притвориться, сыграть “моложе себя”. Там, в отличие от кино, нет крупных планов. 

— Притворяться вообще не нужно. Надо быть самим собой. Мне повезло, я еще в молодости играл возрастные роли, и у меня не было резкого перехода, вроде: ах, играл молодых, а теперь надо стариков играть. Все постепенно происходило. 

— Вот в жизни по улице пройдет 75-летний человек, и ему вслед скажут: старик идет. Если вы услышите о себе такое, что подумаете?

— Слышать такое было бы, конечно, неприятно. Но я понимаю, что от себя не убежишь. 

— Когда вы приезжаете в Москву и едете общественным транспортом, вам люди место уступают? 

— У меня первая машина-то появилась, когда мне было под 60, — “Жигули”. А сейчас — “Шкода Октавия”, “Мерседеса” мне не надо. А здесь, в Москве, действительно на троллейбусе езжу. И места мне никто не уступает, и слава богу. Но автограф попросят. 

— А вы для этого народа вкалываете, душу из себя вынимаете. Вы вообще народ-то любите? 

— А я его частица, как я могу его любить или не любить. Я и есть народ. Среди нас есть и хорошие люди, и плохие. Хотя, когда я бываю в других странах, там совсем не так. 

— Вы имеете в виду гастроли за границей для русских эмигрантов? 

— В тех странах, где бываем на гастролях, стараюсь обязательно сходить в картинные галереи. Рембрандта обожаю. Не собирать — нет, у меня на это никаких денег не хватит. А весь Рембрандт у меня в душе. Вот такой я коллекционер. 

— Вы хотели рассказать, как вас за границей уважают. 

— Я приехал на съемки в Париж, и мы с партнершей Ирен Жакоб пошли в Лувр. Заняли очередь, а она огромная. И вот она говорит: надо подойти и сказать, что ты сеньор. А во Франции так пенсионеров называют. И все, можно проходить бесплатно. Я так и сделал, ну а чего стесняться? И так во всех странах. В нью-йоркском “Метрополитен-музее” можешь пройти бесплатно, а заплатил — на тебя тут же жетончик вешают: мол, ты свою лепту внес. А главное, что меня за границей поражает, это отношение к людям. В той же Америке в аэропорту хор стоит детский и поет спиричуэлс. И не за деньги, а для того, чтобы людям хорошее настроение создать. 

— Но разве здесь, в России, не можете вспомнить доброе отношение к себе людей? Вас же любят. 

— Конечно, я это знаю. Вот на днях проголосовал на дороге, сел к частнику, человек сразу меня узнал, ни копейки не взял, еще и попросил с ним сфотографироваться. Я часто такое отношение к себе встречаю, поэтому жаловаться грех. 

— У вас среди актеров репутация очень порядочного человека. А может ли артист, с его лицедейством, цинизмом и неверием, быть приличным человеком? 

— Так артисты всегда считались самыми грешными людьми, их же хоронили за церковной оградой. Конечно, ужасная профессия, я согласен. Но даже в советское время Товстоногов старался не лицемерить. Его спектакли, посвященные Октябрьской революции, были не о классовой борьбе, а о людях. Помню сцену в “Гибели эскадры”, в которой матросы прощались с тонущим кораблем, будто дом родной покидали. Люди в зале плакали. 

— Но вы не чувствуете себя таким клоуном, шоуменом даже? Вот приходят люди в театр: а ну давай, развлекай нас! 

— Да, есть такие зрители. Но и раньше они были. Их процент всегда одинаков. Но Товстоногов нам говорил: “Публика всегда права”. И никакая она не дура. А если зрители не аплодируют или на спектакль не приходят, виноваты только режиссер и актеры, и никто больше. 

— Сейчас читаю воспоминания Юрия Любимова. Он пишет, что даже во время похорон матери исподволь наблюдал за собой, за своими переживаниями, реакциями, чтобы потом воплотить это в спектакле. Это проклятая актерская сущность? 

— Когда у меня умирала мама, я всю ночь проводил с ней в больнице. Утром меня сменяла жена, а я шел на репетицию и, репетируя, забывал обо всем. А потом опять шел к маме. Вот казалось, как это возможно, ведь я знал, что она умирает. Но, наверное, так, с помощью театра, я защищался от этой трагедии. 

— Когда у Филиппа Киркорова умерла мама, он все-таки не отменил свои гастроли в Израиле. Вы, наверное, понимаете его? 

— Не мне судить. 

— Какой у вас самый счастливый день в жизни? 

— День Победы. У меня же отец и брат воевали. Брат погиб. Про войну сейчас много говорят, уже и генерала Власова хотят оправдать. Он, конечно, предатель, но солдатикам-то, в плен попавшим, что было делать? Многие же соглашались идти во власовскую армию, надеясь, что потом к своим перебегут. Мне рассказывали историю гибели хорошего друга нашей семьи. В начале войны он в плен попал. Их выстроили: “Жиды и комиссары, шаг вперед”. А он еврей был. Сзади дружок его схватил, а тот резко руку отдернул и вышел из строя. Его, конечно, расстреляли. Но не все же такие… Я хорошо помню май 45-го. Мне 10 лет было. Мы с мамой знали, что скоро все закончится, не отходили от тарелки радио. Когда объявили победу, мы с другом побежали на Красную площадь. Весь день там провели. Это было настоящее счастье. Мы все ждали Сталина, но он так и не вышел. 

— По жизни вы, как я вижу, человек нервный. Зато в семье, наверное, просто душка? 

— Я за своей супругой Галиной как за каменной стеной. Всегда чувствую, что у меня есть тыл. А это очень важно. 

— Дочки ваши как? Знаю, младшая, Ксения, родила. 

— Да, и внучке уже семь месяцев. Ксюша оказалась очень хорошей матерью. До сих пор грудью кормит. Но скоро хочет уже выходить на работу, на “Эхо Москвы”. Тогда няню придется брать. 

— Сейчас-то она где живет? 

— У нас на даче. 

— А старшая ваша дочь, Ольга, в порядке? 

— В порядке. Редактором работает на телеканале “Культура”. И жена там же. Но все вместе, к сожалению, редко собираемся. Я-то вырос в семье, где было принято всем вместе завтракать, обедать и ужинать. Знали, что в три часа обед, и если кто-то задерживался, его ждали. А сейчас каждый сам по себе. А так хотелось бы всем вместе сесть, чаю попить, блюдца фарфоровые выставить. Может быть, когда-нибудь так и случится. Только вот фарфора у нас нет.

 

Александр МЕЛЬМАН

 

 

Художественный руководитель театра – Андрей Могучий