Пресса о спектакле "Мерси" по пьесе И.Д. Шприца

Сколько их сегодня – неформалов, бегущих от социума, от семьи, от жизни. О них и идет речь в новом спектакле «Мерси» на большой сцене БДТ им. Товстоногова. 

То, что новая драма у нас ставится преимущественно в подвалах, – дело привычное. А тут – прославленная сцена театра, с именем-брендом. Художественный руководитель театра Темур Чхеидзе на риск пошел, пригласив на постановку уже известного в России, засветившегося на «Золотой маске» режиссера Владимира Золотаря. 

Касту потерянного поколения имел в виду Чхеидзе, предложив питерскому драматургу Игорю Шприцу написать современную историю по следам фильма Марселя Карне «Обманщики». «И если у Карне, – говорит Золотарь, – это история прожигателей жизни послевоенной эпохи», то у Шприца это «наша отечественная полуподвальная тусовка, маргинальные ребята, скрывающиеся в бункере, не желающие встраиваться в социум». 

Автор сочинил печальную историю любви, по всей видимости, апеллируя к Шекспиру. Только Ромео здесь выпускник юрфака, а Джульетта флейтистка… И если вы подумали, что «Мерси» – акт благодарения, то это не совсем так. Это всего лишь кличка новой Джульетты, с детства мечтавшей о белом «мерседесе». За нее ввязывается в драку студент и, убегая от милиции, попадает туда, где плесенью расползается эта самая «субкультура». 

В бункере, как после ядерного взрыва, и живут эти молодые. Коммуна со своей «философией» свободы, мир с пофигистами, пафосно живущими за чужой счет. Перед нами жалкая вакханалия с танцами, воровством, шантажом, проституцией. С сексом в искореженной машине, застывшей посреди сцены памятником вечной, будто бы разбитой любви. Мир без правил дает иллюзию свободы – той свободы, которая переиграет любого обманщика. Жизнь в режиме холостого хода, без обязательств, дружб ведет в тупик, в ловушку, в тот сумрачный лабиринт, откуда нет выхода. 

Заболотняя М. Дети подземки: мерсианская хроника // Театрал. 2011. №1 (79) Янв.

 

 

 

Свои рассуждения на тему недавней премьеры Большого драматического театра им. Товстоногова «Мерси» я считаю верным начать не с самого спектакля, а с той реакции, которую он вызвал среди петербургских театралов. Реакция на данную постановку, если оперировать единственным словом: противоречивая. Пожалуй, ни один из спектаклей нынешнего БДТ не имеет столь широкой амплитуды зрительских мнений: от полного неприятия до абсолютного восторга. Нет, ни к похвалам, а уж тем более к отрицанию возглавляемому Тимуром Чхеидзе коллективу не привыкать: только ленивый, к примеру, не выругался по поводу «Парочки подержанных идеалов» (не продержавшейся в репертуаре театра и трех сезонов), «Калифорнийскую сюиту» (ставшую прошлым отнюдь не из соображений зрительского невнимания), напротив, обожали так, что неизменному аншлагу не грозили ни солидные цены на билеты, ни, в общем-то, слабость драматургии и режиссуры. Бесспорно, и у «Парочки…», как у всего на земле, были свои почитатели, как были хулители у «… сюиты». Но, во-первых, истинно плохим в БДТ никто независимый особо не восторгается — никто в здравом уме не скажет, что «Королева красоты», «Идеальный вор» или «Екатерина Ивановна» (также навсегда покинувшая к настоящему моменту прославленную — товстоноговскую — сцену) — это шедевры, как ни у кого, по-настоящему любящего театр — во всех его проявлениях, — язык не повернется смачно выругаться по поводу «Квартета» или, скажем, «Школы налогоплательщиков». Во-вторых, ни в каком другом случае, относительно означенного театра, не наблюдается столь очевидного разброса мнений, массового противостояния, с примерным равенством сторон. «Дядюшкин сон», за исключением финальной сцены, нравится почти всем. Если кому-то и не нравится — до отторжения, до слюны, требующей незамедлительного выплеска изо рта, — то таковых немного. «Копенгаген» заметно теряет и без того не многочисленных, по меркам БДТ, зрителей в антракте, правда, есть и те, кто испытывает во время его просмотра чуть ли не катарсис, но и эдаких единицы. Нет жгучих споров ни вокруг «Месяца в деревне», ни «Талантов и поклонников», ни «Черной комедии» — спектаклей, несмотря на их разность, одинаково средних. Постановки художественного руководителя театра имеют как неизменных приверженцев, так и стойких антагонистов, и тех и других примерно поровну, но опять же, относительно «Марии Стюарт» и «Дон Карлоса», одна половина зала не вопит дружно: «Ужас!», а другая не задыхается хором от слез благодарности.

Сценическому вызову Шприца и Золотаря удалось для БДТ давным-давно невиданное: резкое «За!!!», из уст и из-под клавиш масс, и безапелляционное, тоже массовое, устное и письменное, «Против!!!». Страсти на предмет «Мерси» закипели не хуже, чем вокруг теперешней Александринки, осаждаемой с одинаковым успехом фокино-филами и фокино-фобами (пишу с малой буквы, потому как в основе приведенных словосочетаний не конкретно Фокин, а направление — фокинщина, с ударением на предпоследнем слоге). Стало ясно, что спектакль «с не пойми, каким» названием грянул громом, подул ураганом и пролился проливным дождем там, где подобных природных сдвигов (творческих аномалий) не случалось, утрировано, с незапамятных времен.

Стоп, стоп, стоп! Никто не сказал, что хорошее проникло в плохое, и все поразились. Никто не станет утверждать, что «Мерси» по качеству как-то принципиально отличается в лучшую сторону от всего остального в БДТ. Речь не о качестве, а о сути продукта. Спектакль Шприца и Золотаря — это принципиально другой театр: не противоположный театру классики и Чхеидзе, а просто другой. Представьте себе арбуз и свиной хрящик, запряженную тройкой карету с лакеем и «Формулу-1»; Вашу милую, добрую бабушку, пекущую для Вас на рассвете наивкуснейшую сдобу, и холодных, чужих, а потому еще более соблазнительных юных дев из ночных клубов. Что лучше, что хуже? Все хорошо. Надо ли соединять в стенах одного театра, условно, и сердобольных старух, и жестоких соблазнительниц? Вопрос открытый. Надо, потому что без поиска, без эксперимента нет творчества. Возможно, не надо, т.к. нарушается избранная в качестве приоритета и чуть ли не возведенная в культ стилистика — меняется ориентация, одно входит почти что в непримиримое противоречие со всем остальным.

А теперь вернемся к сравнению с проявлениями природы. Теперь представьте себе какой-нибудь Эквадор и снег. Несильный такой — слегка и недолго идущий. Итог: половину эквадорцев этот снег напугает и, стало быть, возмутит; другую половину несказанно обрадует, т.к. привнесет в набивший оскомину пейзаж новизну.

Весь смысл вышеприведенных слов: примеров и сравнений, — можно выразить гораздо короче: постановка Золотаря по пьесе Шприца — спектакль нестандартный, но отличный (отсюда увесистое «за»); «Мерси» дисгармонирует с репертуаром БДТ, по иному выражает и отображает действительность (вот вам — тяжеловесное «против»), хотя в нем, в полной мере, присутствуют излюбленные конкретным театром сентиментализм и глубокомыслие, ориентация на жизнеутверждающее и вечное. Просто не все так очевидно в «Мерси», как во «Власти тьмы» или «Вассе Железновой»: молодой юрист Матвей не старый проповедник Аким, хотя человеческие принципы и способы жить у того и другого из одного теста; предающая невнимательного к ней отца Бэбэ не жаждущий отомстить деспотичной матери Павел, хотя конфликт поколений и там, и там налицо.

Чтобы окончательно не запутать тех, кто спектакля не видел, необходимо раскрыть его фабулу: главный герой (уже упомянутый Матвей — студент юридического факультета), практически белый воротничок, по воле судьбы и случая, попадает в некое современное пристанище российских потомков Оливера Твиста, вернее оливеровых товарищей, — в ночлежку «прогрессивной», нестандартно мыслящей и живущей молодежи. Якобы ни от чего и ни от кого не зависимой. В этом разношерстном неформальном объединении без пяти минут юрист, пай-мальчик-домосед, выделяет малообразованную, не имеющую постоянного жилья и занятий, но добрую и милую девушку, по прозвищу Мерси (здесь ударение на слоге первом). Матвей и Мерси, чувствуя взаимную симпатию, сближаются. Разумеется, по ходу развития сюжета, друг в друга влюбляются. Затем на почве денег ссорятся, расстаются. Она к нему — он от нее. Потом, что не чуждо художественным произведениям и жизни, наоборот. Чем все оборачивается, при желании, доступно увидеть самим. Занавес.

Довольно-таки избитая и безобидная история. Но это только в кратком вышеприведенном пересказе. В самом спектакле, ставшем причиной данных рассуждений, одинаково нет места ни банальности, ни нормативам. У Шприца и Золотаря все нестандартно и вызывающе. Но драматург и постановщик оба — люди чрезвычайно талантливые, не без своих сдвигов, с полетами «во сне и наяву», но, судя по их совместному творчеству, вполне адекватные и земные. Потому нестандартное, в их изложении, это не что-то с ног на голову перевернутое; а вызывающее не означает: голые люди ползают по сцене, имитируют совокупление и в натуре матерятся. Актеры в «Мерси» обнаженными прелестями не козыряют. Из непечатного в спектакле — одно слово. Язык Шприца крайне литературен, и не только потому, что не содержит не допустимых в приличном обществе слов. Все действующие лица пьесы, а значит, и спектакля не выражаются, а говорят. И говорят очень хорошо. А уж умением драматурга интриговать зрителя и неизменно преподносить ему неожиданные сюжетные решения можно только восхищаться. Наличию в данной мелодраме, огромного количества запуток и их непредсказуемых развязок может позавидовать любой детектив. Пьеса «Мерси», хоть и вышла из-под пера современного, не традиционно мыслящего литератора, по качеству, грамотности, знанию автором основ и премудростей драматургии, никоим образом не соотносится с творениями из числа т.н. новой драмы. «Мерси» — драма новая, но не по принадлежности к определенному движению (самозванцев от литературы), а исключительно в отношении времени написания и относительной новизны трактовки предлагаемых в ней житейских обстоятельств. Относительно, потому что, чего только на свете не понаписано: абсолютной — приемлемой для понимания и ценной для чувств — новизны достичь невозможно.

Впрочем, скептики спектакля и ограниченно — творчества Игоря Шприца могут справедливо вышестоящий абзац раскритиковать и даже высмеять, ведь автор пьесы не сочинил оригинальную историю, а лишь переделал для театра сценарий франко-итальянского фильма 50-х гг. прошлого века «Обманщики». Но «лишь» — это только в устах сегодняшних антивольтерьянцев. На самом деле Шприцем сделано много: не так-то просто органично передвинуть исходные события на 50 лет вперед, без повреждений пересадить их на другую географическую почву (теперь действие происходит в России), да и киносценарий вряд ли легко и покорно поддался инсценировке. «Обманщики» и «Мерси» далеко не одно и то же. Спектакль — детище именно Шприца. И, конечно же, Золотаря.

Постановщик все достижения драматурга лишь преумножил: в спектакле нет ни единой не обыгранной, ускользнувшей от тщательной режиссерской проработки сцены. Не все сцены лаконичны (первое действие чрезмерно затянуто). Далеко не все правдоподобны (мент — обучающий молитве). Не всё в «Мерси» кажется очевидно уместным (зачем, спрашивается, Матвею нужно было спать в самом начале сразу с двумя девушками?). Но это претензии больше к автору пьесы. Золотарь лишь поскупился на купюры и не позволил себе обширных редакторских инициатив.

Лишь один откровенный режиссерский огрех зияет в спектакле: в сцене воображаемой погони Матвея за Мерси находящийся на сцене автомобиль (он же берлога для попирателей общепринятых норм, место для интимных утех) почему-то остается в стороне от общей гнетущей — нагнетаемой всеми средствами атмосферы. Герой говорит-говорит-говорит о том, что призывает морганием фар впереди идущую машину остановиться — фары автомобиля на сцене на это никак не отзываются. Жаль. Фаро-истерия здесь была бы крайне удачным, способствующим усилению зрительского восприятия ходом, авто-антураж мог бы отлично выступить по своему прямому назначению.

Если вновь обратиться к достоинствам постановки, первое, что приходит на ум, из ранее не упомянутого, это сценография. Сценография «Мерси» богата, многофункциональна, притягательна. Второе — исполнители главных ролей (как и всех остальных). Студент театральной академии Михаил Касапов уже не впервые доказывает свою состоятельность на профессиональной сцене (актер также с успехом играет старшего сына в одноименном спектакле «Мастерской» Григория Козлова). Касапов в «Мерси» убедителен и точен, ему, что сверх-важно, удается на протяжении всего действия сохранять баланс между внешней простотой и внутренней высокой самооценкой своего персонажа. Актер не позволяет своему Матвею ни пафосного чувства превосходства над окружающими его неформалами, ни осудительного унижения перед ними. Матвей Касапова, оставаясь самим собой, жаждет сближения с обитателями ночлежки: не ценой попрания собственного достоинства, а целенаправленным намерением убедить всех, что он заслуживает уважения, а персонально понравившуюся ему девушку, что его можно и нужно любить. Карина Разумовская — Мерси. Бытует мнение, что названная актриса не тянет роль провинциальной «девушки с характером», автостопом и пешком проехавшей-протопавшей пол-Америки в спектакле театра Комедии им. Акимова «Хочу сниматься в кино». Мол, фактура не та, не тот темперамент. Ей, дескать, только голубых героинь подавай да избалованных ветрениц. Своей работой в «Мерси» Разумовская убедительно доказывает, что ей по силам освоение образов не только смазливых комедийных и сказочных умниц и дурочек, но и острохарактерные, многогранные роли, требующие предельного сосредоточения и пропускаемого через себя психологизма. Разумовская в роли Мерси нравится не только внешне, но и внутренне. Играть надо именно так, — утверждают доброжелатели.

В заключении только что обнародованных размышлений резонно задаться вопросом: о чем спектакль «Мерси» прежде всего?

О любви. О любви мужчины и женщины. О любви отца и сына, матери и дочери. Об ответственности друг за друга, за близких и просто окружающих. Любовь в спектакле показана не без сантиментов, но без соплей. Тут как-то все по-настоящему, по-жизненному, без лишних слов, без «сюсь» и «пусь», но трогательно и проникновенно. «Мерси» обязательно нужно видеть. Главным образом, молодежи. Но не только. «Мерси» учит беречь и преумножать то, что есть, без апломба и цитат из хрестоматии. Спектакль без агитационно-фальшивой проповеди призывает позвонить родителям, потолковать по душам и, не дожидаясь, когда клюнет петух, приблизиться в понимании к своим детям. С любимыми не расставайтесь, — сказано здесь. — Я скучаю по тебе…

Сказано не по-володински, не по-сигурдовски (Жак Сигурд — автор диалогов фильма «Обманщики»), по-шприцевски. В другое время, другими людьми (чего так и не захотели понять зрители-консерваторы из числа БДТ-шных ортодоксов), но всё о том же: Не совершай непоправимого… Береги себя… Я тебя люблю…

Чердынцев П. О новом прежними словами: любить, беречь, не совершать непоправимого // Электронный театральный авторский журнал. 2010. 30 дек.

 

 

 

Ударение в этом слове нужно делать на первый слог, так как это не французское «спасибо», а кличка девочки, сокращение от Мерседес. Почему Мерседес? Потому что эта миловидная нимфетка в драном пальтеце (Карина Разумовская) мечтает о белом «Мерседесе». А на деле она, уйдя от попивающей мамы, играет на флейте в переходе метро. Там к ней пристает страж порядка, от которого Мерси защищает студент-выпускник юрфака Матвей (Михаил Касапов). Так как за избиение милиционера срок очень большой, сметливая деваха хватает парня в охапку и приводит в притон, в котором она обитает вместе с остальными героями этой незамысловатой истории. В результате Мерси (которая на самом деле – Людмила) поймет, что главное в жизни – любовь, а не белый «Мерседес». Но будет уже, увы, трагически поздно. Вот такой конфликт. И не думайте копать глубже – там ничего нет. Вся проблема – на поверхности: «Мерс» или парень. Об этом три часа (!) размышляют герои спектакля.

Парадоксальная сложилась ситуация. Понятно стремление Большого драматического (которого последние лет 50 все кому не лень упрекают в архаичности, и, надо сказать, не без основания) привлечь молодого зрителя. И потому к «Дону Карлосу» в афишу БДТ подселилась «Мерси», пьеса нашего земляка и современника Игоря Шприца, который, судя по тексту, народившееся поколение считает дебилами, к мысли не способными.

Право слово, за этот спектакль становится неловко. Такое чувство испытываешь, когда случайно натыкаешься на какое-нибудь телевизионное ток-шоу, в котором подставные артисты несут с экрана чушь. И тебе, зрителю, отчего-то становится за них страшно неудобно. Сидишь, ерзаешь в кресле, краснеешь. Так же заставляют опускать глаза драматург Шприц с режиссером Золотарем.

Появление в этом театре Владимира Золотаря – хорошего молодого режиссера, ученика Геннадия Тростянецкого, внушало радость и надежду. Что за бациллу он подхватил по пути в БДТ – неизвестно. Сложно понять, чем ему приглянулась эта пьеса: из возраста социального протеста, когда уходят из дома и воюют с милицией, сорокалетний Золотарь вроде бы уже вырос. Вопрос «Мерседес» или любимая женщина – и вовсе не тот, который есть смысл поднимать. Слюнявая сентиментальность (чего стоят «мужские» разговоры папы и сына, заканчивающиеся доверительным: «А давай пельмени сварганим») – тоже не козырь этой пьесы, скорее, наоборот.

Грустно, что в который раз на петербургской сцене под удар попала самая уязвимая и незащищенная категория – исполнители. Федор Лавров – артист, органичный, как кошка. Он, кажется, может играть в любом пространстве любой режиссуры. Он и для этой немощной истории находит отдельные краски, играя главного в сквоте, Антона. Обаятельного прожигателя жизни с добрым сердцем. В дурацком положении оказывается Алексей Фалилеев, исполняющий роль отца главного героя. Он честно работает. Он абсолютно соответствует тому, кого мы все назвали бы «отличным мужиком»: мудрым, любящим своего ребенка, хорошим специалистом. Но дальше этого амплуа ему тоже не двинуться – некуда ступить. Вокруг сплошь смысловые дыры, которые оставшаяся молодежь – обитатели притона – весело перескакивает, дрыгаясь в поставленных Игорем Григурко танцах (верная примета – как только режиссеру нечего сказать, он заставляет актеров организованно танцевать).

Если бы речь шла о каком-то серьезном сценическом высказывании, можно было бы начать серьезный разговор об исполнителях главных ролей – Разумовской и Касапове. Но с них взятки гладки – нет предмета разговора. Да, Михаил Касапов играет нервно, дерганно. В нем невозможно узнать исполнителя главной роли из его дипломного спектакля «Старший сын», в которой он показал себя хорошо подготовленным к профессиональной сцене артистом. Пропала куда-то его пульсирующая энергия – она превратилась в суету. Без режиссерской поддержки огромную сцену БДТ дебютанту просто не одолеть. Золотарь ее не оказывает, и потому оба молодых исполнителя выглядят детьми, которых родители забыли забрать с продленки. Испуганными, заплаканными и обеспокоенными только одним – дотянуть до конца. Дотягивают (надо заметить, достойно). И по-детски прощают режиссеру то, что на языке шприцевской пьесы называется «подставой».

Павлюченко К. Подстава // Санкт-Петербургские ведомости. 2010. 16 дек.

 

 

 

БДТ имени Товстоногова показал на большой сцене премьеру спектакля режиссера Владимира Золотаря "Мерси", поставленного по специально написанной для этого театра пьесе петербургского драматурга Игоря Шприца. Смотрела ЕЛЕНА ГЕРУСОВА. 

Это странный дуэт бунтаря и конформиста. Владимир Золотарь — молодой, но уже очень известный режиссер, чуть не программный бунтарь. Помимо сугубо художественных достижений имеет и опыт реальной борьбы — летом 2009 года голодовка его труппы против административной бюрократии в Нижегородском ТЮЗе, что называется, имела резонанс. Игорь Шприц — спокойный автор так называемых хорошо сделанных пьес. До сегодняшнего дня самой востребованной театрами его работой были "Проделки Эмиля" по Астрид Линдгрен. Но, пожалуй, более широко господин Шприц известен как сценарист — на его счету немало ментовских сериалов. 

"Мерси" тоже очень похожа на кинодраму. Синефилам эта история не случайно напоминает "Обманщиков" Марселя Карне. За кулисами рассказывают, что такова и была созревшая в недрах театра идея — сделать ремейк знаменитого фильма. На сцене и спустя чуть более полувека получилось так: будущий адвокат Матвей вступается перед милиционером за девушку, играющую на флейте в переходе метро, и вроде бы сильно дает ему куда-то в рыло, но c указанием статей о необходимой самообороне. Приходится бежать, девушка приводит его в подземный бункер, то ли клуб, то ли притон. Он из хорошей семьи, она почти уличная девчонка. Они, понятное дело, влюбляются. 

Далее пересказ сюжета будет примерно равен самой пьесе — наворот событий крутой и авантюрный. Спасение кошки, бессмысленная измена, продажа амурного компромата, слепота родителей и предательство детей, покупка вожделенного белого "Мерседеса", ссора, гибель. Из этой кучи, собственно, и название пьесы: Мерси — это кличка героини. Драматург дал пьесе жанровый подзаголовок "печальная история". 

Но в постановке Владимира Золотаря авантюрная мелодрама превратилась в жесткую социальную драму. Художник Олег Головко установил на авансцене подъемные железные щиты и поставил несколько безнадежно раскуроченных старых автомобилей. Может, когда-то и о них кто-то мечтал. Похожее на свалку металлолома, закрытое от жизни пространство. По сцене летают черные мусорные мешки, герои надувают их как воздушные шарики.

В спектакле сентиментальная лирика и детективные хитросплетения сюжета отодвигаются на тридцать третий план. На первый — выходит портрет молодежного эскапизма. И что важно, изложен он не только в сочувственной риторике "легко ли быть молодым". Но и предъявляет счет поколению утративших представления о верности, сменивших дружбу на тусовку, а любовь на секс. Цинично предавших своих далеко не идеальных, но все же родителей. Но от того еще более страдающих, бесприютных, живущим в полукриминальных-полуподпольных клубах весело как в аду. 

В пьесе этот счет приблизителен и схематичен. Но для спектакля, наверное, даже и неплохо, что Игорь Шприц путает понятие субкультуры с тусовкой, а проблемы молодежи здесь не так уж остросовременны, такая пьеса вполне могла быть написана и четверть века назад. Однако эти несовершенства позволяют режиссеру не становиться арбитром или прокурором в споре отцов и детей, тем более что и спора-то здесь никакого нет, скорее общая взаимная усталость. Но дают возможность показать трагедию нигилизма на должном уровне обобщения.

В спектакле ярко и азартно работает целая группа молодых актеров БДТ. Исполнители главных ролей Михаил Касапов и Карина Разумовская хрупкую историю едва зародившейся любви своих героев играют c точностью, болью и пониманием. Но в молодежном социуме, где герои бравируют тем, что живут одним днем, без всяких мыслей о будущем, у любого настоящего чувства просто нет шансов на выживание. Заняв в бункере позиции плотной обороны от реальной жизни, коллективный герой спектакля оказывается вовсе не в крепости, а в ловушке.

Сцена автомобильной погони, в которой разбивается героиня, решена режиссером как два пульсирующих монолога у микрофонов. Актеры играют эту сцену очень сосредоточенно и напряженно, но из всего потока фраз главным оказывается запоздалое: "Не надо так быстро жить". После гибели Мерси становится донором органов. Символический план здесь понятен; будущее есть, но свои права оно может заявлять очень жестоко.

Герусова Е. Молодёжная трагедия // Коммерсантъ. 2010. 3 дек.

 

 

 

Джурова Т. Жестокие игры на старом автомобиле // Петербургский театральный журнал. 2010. 30 нояб.

Неожиданный для БДТ поворот к внутреннему миру героя в новом спектакле закаленного в боях режиссера Владимира Золотаря. Текст: Татьяна Джурова

Ситуация, когда режиссера-дебютанта выдавливают в провинцию - набираться опыта, а потом, когда за плечами «таланта» номинации на престижные театральные премии и репутация революционера, экспортируют обратно, чтобы освежить увядшую в отношении молодой режиссуры традицию - классическая для нашего города. 

Владимир Золотарь в этом смысле идеальный пример. 'У" него в бэкграунде руководство Алтайским краевым театром драмы, противостояние местной администрации, номинация «Войцека» на «Золотую маску», прогремевший на всю страну раскол труппы и голодовка актеров уже Нижегородского ТЮЗа, вставших на защиту режиссера. Сейчас Золотарь репетирует на большой сцене БДТ пьесу Игоря Шприца «Мерси». 

- Почему именно «Мерси»? Мне кажется, эта мелодраматичная история - не вполне ваш материал. 

- Это в чистом виде случай заказа. Театр искал режиссера для истории, а не историю для режиссера. Сама пьеса была написана под заказ, и она, скорее, «придумка» не Игоря Шприца, а Темура Чхеидзе, который предложил перенести в сегодняшний день, на современную почву сюжет фильма Марселя Карие «Обманщики» 1958 года. У Карне это история золотой молодежи послевоенной эпохи, прожигателей жизни, чья философия: давайте просто танцевать, а не цепляться за жизнь. Шприц же придумал поместить эту "историю в другую социальную среду: полуподвальная тусовка, немного маргинальные ребята, скрывающиеся в бункере, не желая встраиваться в социум, систему. А если бы в этой истории действовала наша золотая молодежь, то и зацепиться было бы не за что.

- Как складываются ваши отношения с актёрами? 

- Актеры чувствуют, что для стен БДТ эта история несвойственная, в связи с чем у них возникает определенный кураж. Например, где-то за кулисами к ним подходит кто-то из актеров старшего поколения и спрашивает: «А что, ребята, у вас там и правда ненормативная лексика?» И они, сразу невольно попадая в природу чувств этой пьесы, этих героев, отвечают с вызовом: «Да, есть, а что?»

- Вы не редактировали сам язык, на котором говорят герои? В пьесе он довольно клишированный. 

- У меня было внутреннее сопротивление тому, чтобы насытить язык героев современным

сленгом. Не хотелось установки на внешнюю экзотичность мира, субкультуры. Кроме того, форма выразительности языка героев не так важна, потому что они все время врут, играют. 

- Мне кажется, что по своей проблематике пьеса в стороне от магистрального русла современной драматургии, где личность растворена, поглощена социальным типом, языковой средой? 

- Действительно, это очень личностная история, в которой человек перед лицом социума предает себя, изменяет себе. Герой совершает ряд как бы героических поступков - спасает девушку от мента, снимает с карниза кошку. В жизни про такого мы говорим – он смелый. В театре - он трус. Поэтому, когда на него смотрит семь глумливых рож, которые как бы делают на него «ставки», но совершает главное предательство в своей жизни. Эта история меня греет, соответствует моему сегодняшнему мироощущению. Это проблема выбора. Когда я начинаю подчинять себя любому сообществу, будь то компания друзей, тусовка, семья, да все что угодно, - я разрушаю себя. Можно строить идеологии и планы, но жить нужно «малыми правдами». Мне хорошо с этим человеком сейчас, сию минуту. Начиная думать, на всю ли это жизнь, мы разрушаем это «сейчас» и не рождаем никакого «потом».

Джурова Т. Все врут // Time Out. 2010. 26 нояб. - 9 дек. №24

 

 

 

Большой драматический театр — из тех, которым молодая качественная режиссура нужна, как переливание крови. В этом месяце на роль «донора» претендует Владимир Золотарь, равно известный и как автор золотомасочных номинантов «Великодушного рогоносца» и «Войцека», и как главный герой актерской голодовки в нижегородском ТЮЗе, приведшей к расколу труппы, одна из половинок которой встала на его защиту. 

Но в БДТ Золотарь приглашен ставить пьесу вовсе не скандальную, хотя и современную. О «Мерси» петербургского драматурга Игоря Шприца и о том, как складывается работа с актерами театра, он и рассказал корреспонденту «Вечернего Петербурга» Татьяне Джуровой. 

— Почему именно «Мерси»? Мне кажется, эта мелодраматичная история — не вполне ваш материал…

— Это в чистом виде случай заказа. Театр искал режиссера для истории, а не историю для режиссера. Было ощущение розыгрыша, когда год назад мне позвонил человек с легким грузинским акцентом, представился Темуром Чхеидзе и сказал, что хочет позвать меня на постановку. В это время как раз была сложная ситуация в Нижнем Новгороде, договоренность с петербургским ТЮЗом на постановку «Великодушного рогоносца». Плюс, когда я получил пьесу, у меня возникло желание отказаться. Мне казалось, будто мне предлагают историю для камерной сцены. А я видел ее только на большой. Потом все аргументы «против» отпали. Темур Нодарович меня «уболтал», а сроки постановки передвинулись на этот сезон. «Мерси» (так зовут главную героиню) возникла как результат конкурса на современную драму для большой сцены, заявленного три года назад. Чхеидзе предложил Шприцу перенести на современную почву сюжет фильма Марселя Карне «Обманщики» 1958 года. Меня во многом тоже привлекла любовь к Карне, и к этому фильму в частности. У Карне, это история конкретного поколения, его герои — золотая молодежь, первые послевоенные прожигатели жизни, чья философия в том, что если скоро рванет водородная бомба, то какой толк за что-то цепляться в этой жизни? Давайте просто танцевать. 

Шприц же придумал не самый худший адрес для этой истории. В его пьесе другой социальный срез, полуподвальная тусовка, немного маргинальные ребята, скрывающиеся в бункере, что-то вроде бывшего бомбоубежища, кто — вынужденно, кто — добровольно, не желая встраиваться в социум, систему. А если бы в этой истории действовала наша золотая молодежь, то и зацепиться было бы не за что. 

— И все-таки пьеса предлагает в чем-то отработанную схему, которая больше подходит для репертуара какого-нибудь ТЮЗа: молодежный бунт, конфликт отцов и детей, гибель героини в финале…

— Да, есть такое. Конечно, мы будем ломать схему, что-то перекомпоновывать. Мы с художником Олегом Головко кое-где намеренно играем в некоторые клише кино. Источник — фильм, и от этого никуда не деться. Кое-что сделано как намеренные кинематографические цитаты с использованием «оттяжек», рапидов. То, что композиционно пьеса придумана как воспоминания героя, стимулировало меня в собственно театральном смысле. Правя пьесу, я понимал, что надо разрушать некую «жизнь вообще», а ставить про очень болезненные воспоминания героя, его любовь, предательство, потерю. Отсюда — кинематографический монтаж отдельных сцен так, как если бы их монтировала память. 

Как, например, решить абсолютно невозможную в театре ситуацию с кошкой, которую герой лезет снимать с карниза? Когда это воспоминания, то и история не про кошку и не про карниз, а про то, как герой, завоевывая барышню, кидается на идиотский подвиг. А дальше… что память выхватывает? Мой ужас оттого, что очень высоко. И для того чтобы это рассказать, не нужен ни карниз, ни кошка.

— Для БДТ этот спектакль — своего рода революция в рамках традиции?

— Да, я думаю, что для Темура Чхеидзе это, безусловно, эксперимент. Он ведь очень осторожный человек. И для него немаловажно то, что фильм Карне — все-таки проверенная история. Его привлекает то, что при всей радикальности материала это в то же время и мелодрама. Насколько мне удастся вытащить из нее мелодраматическое — не знаю… 

— Как складываются ваши отношения с молодыми актерами?

— Актеры чувствуют, что для стен этого театра эта история — не свойственная, и у них возникает определенный кураж. Например, где-то за кулисами к ним подходит кто-то из актеров старшего поколения и спрашивает: «А что, ребята, у вас там и правда ненормативная лексика?» И они, сразу невольно попадая в природу чувств этой пьесы, этих героев, отвечают с неким интонационным вызовом: «Да, а что?» То есть в подтексте звучит: «Да, и мы будем отстаивать свое право», — при том, что в реальности почти ничего ненормативного в тексте нет.

На самом деле это очень личностная история, в которой человек перед лицом социума предает себя, изменяет себе. Герой совершает ряд как бы героических поступков — спасает девушку от мента, вытаскивает с карниза кошку. И какой вывод мы делаем по жизни о таком человеке? Что он смелый. А в театре? Что он трус. Эта история меня греет, соответствует моему сегодняшнему мироощущению. Когда я начинаю подчинять себя любому сообществу, будь то компания друзей, тусовка, семья — да все, что угодно, я теряю себя. Можно строить любые идеологии и планы, но жить нужно «малыми правдами». Например, мне хорошо с этим человеком сейчас, сию минуту. Начиная думать, на всю ли это жизнь, мы разрушаем это «сейчас» и не рождаем никакого «потом». Когда я пытаюсь мимикрировать под какое-то сообщество с его нормами, я разрушаю себя.

Джурова Т. Владимир Золотарь: Мы часто разрушаем «сейчас» и не создаем никакого «потом» // Вечерний Петербург. 2010. 18 нояб.

Художественный руководитель театра – Андрей Могучий