Пресса о спектакле "Кто боится Вирджинии Вульф?" по пьесе Э. Олби

«Почти одновременно в городе вышли два спектакля по одной и той же пьесе Эдварда Олби. Олби — один из двух американцев (второй — Теннесси Уильямс), которые в середине прошлого века заставили соотечественников, точно по Шекспиру, заглянуть внутрь своих душ и ужаснуться увиденному. Содержание пьесы так сильно шокировало сначала публику Бродвея (где пьеса прошла 663 раза подряд), а потом и весь мир (когда вышел фильм с Элизабет Тейлор и Ричардом Бартоном в главных ролях), что мало кто задавался вопросом, а причем тут, собственно, Вирджиния Вулф. Муж и жена среднего возраста, Марта и Джордж, прожившие вместе больше двадцати лет, — дочь ректора и рохля историк — вели смертельную словесную схватку, где самыми приличным словами были «сукин сын» и «п…дюк», и все это — в присутствии парочки вчерашних молодоженов, впервые оказавшихся в их доме. Но это еще полбеды: сменяя друг друга, хозяева рассказывали гостям такие истории из прошлого, что субъекту с нормальной психикой хватило бы одной, чтобы отправиться в глубокий нокаут, а Марта, чтобы парировать очередной удар, удалялась совокупляться с гостем в спальню. И ладно бы Олби довольствовался этой психологической бойней, так он еще предложил публике сначала разглядеть в ней изощренную игру, а в итоге и глубочайшее чувство. На самом деле в вопросе «Кто боится Вирджинии Вулф?» — вызов, ибо каждый в процессе просмотра пьесы должен бы спросить себя, не лучше ли, вместо того чтобы цепенеть от ужаса, ожидая, пока мир твоих иллюзий рухнет (как это непременно случалось с героями Вирджинии Вулф), самим крушить его каждый день? 

Все сказанное выше имеет отношение только к спектаклю на малой сцене БДТ. Актеры Мария Лаврова и Геннадий Алимпиев начинают с того, что выводят на сцену совершенно безобразных людей. Но это безобразие актеры играют, контролируя каждый истеричный жест, — они безупречно держат форму. История супругов здесь логична и проста: Марта вовсе не взбесившаяся сучка, а тщеславная женщина, которую доводит до животного состояния мысль, что для окружающих она — жена неудачника. Их перепалки грубы, как дворовый мордобой (тогда как Тейлор и Бартон в свое время изощрялись в каких-то восточных боевых искусствах), зато актеры в БДТ делают то, что и не снилось техничным американцам, — нарисовав почти шаржевые портреты своих героев, вдруг принимаются выискивать для них оправдания, ровно по завету Станиславского: «Когда играешь злого, ищи, где он добрый». В конце концов Марта оказывается невыросшей дочкой, которая во всем искала защиты у сильного отца, а отец ее предал, заставив сделать аборт и лишив счастья материнства. После чего она уже не может поверить ни одному мужчине на свете. Актеры, конечно, не доигрываются до глубокого взаимного чувства (это вообще редко кому удается), но герои реабилитируются полностью (что, очевидно, крайне изумило бы Олби). 

Если в спектакле БДТ режиссер Кирилл Датешидзе так тщательно законспирировался в актерской игре, что о нем даже забываешь упомянуть, то в «Приюте комедианта» лихой молодчик Василий Сенин — главный. Как обычно, у режиссера Сенина нашелся единственный на три часа действия, как ему кажется, эффектный, ход. Вместо того чтобы цеплять петельками за крючочки в сложнейших многоплановых диалогах, Лариса Луппиан и Дмитрий Воробьев рассказывают случаи из частной жизни в два микрофона: в лучшие моменты эти два профессионала выглядят как интеллигентные участники передачи «К барьеру», которым крайне неловко за происходящее, но надо же что-то говорить; в худшие — как насквозь фальшивые подсадные в наспех состряпанных ток-шоу.» 

Зарецкая Ж. Актерская работа против режиссерских эффектов // Афиша. 2006. Декабрь.

 

 

 

«Как мы его назовем?» — звучит в темноте по трансляции радостно-умиротворенный женский голос. Сын. Бубенчик... Неяркий свет — и мы видим на маленькой сцене прелестную квартирку, где все до мельчайшей детали прямо-таки излучает тепло и уют. Ничего общего с апартаментами в духе приторно-пошлых заставок телеканала «Домашний» — здесь уют подлинный, так бывает только в истинно счастливых домах. Мягкая удобная мебель, толстый ковер (в ворсе утопает нога), торшеры и лампы с красивыми абажурами, изумительные кружевные салфетки, изящная икебана в углу... На диване, где валяются забытые хозяйкой «плечики», так и хочется попрыгать; книгу, оставленную хозяином на столике, — взять в руки, полистать, ощутить запах пожелтевших страниц; прижать к щеке пухлого плюшевого мишку... Видно, с какой любовью подбирался каждый предмет обстановки — от деревянной барной стойки, уставленной фужерами и бокалами, до детской игрушки (их, кстати, здесь много). Задник — веревочная занавеска, на которой бряцают бубенчики-звенелки, простенькая метафора, жалкая имитация отсутствующих детских голосов в этом доме. Именно их металлический звук станет потом предвестником беды для Марты (Мария Лаврова), и именно такие бубенцы будут звякать на ее голове, увенчанной шутовским колпаком. Один-единственный символ на весь спектакль — но больше, по правилам режиссерской игры, и не стоило... 

«Како-о-о-ое. Убо-о-о-о-огое. Жилье», — капризно тянет, входя в комнату и привычно падая на диван, Марта. Будто передразнивает кого-то. Но реплика, открывающая в пьесе очередной раунд бесконечного, яростного поединка супругов, здесь — лишь продолжение болтовни пьяненькой женщины, вернувшейся с бурного праздника, и Джордж (Геннадий Алимпиев), хотя и отвечает что-то машинально, кажется, вообще ничего не слышит. Он сосредоточен на том, чтобы помочь жене раздеться, с трогательной заботой надеть ей на ноги пушистые тапочки, терпеливо пережидая, когда ей надоест кривляться. Пара почти фарсовая: манерная красотка с изломанной пластикой и тихий ворчун, увалень в шерстяной кофте — и капризная принцесса. Но то, что эти люди искренне любят друг друга, — бесспорно. Надо видеть, с каким умилением Джордж смотрит на Марту, что бы та ни делала — пила, визжала, сквернословила, принимала вульгарные позы... и как смеется Марта, то и дело подначивая неудачника-супруга. Ясно, что их пикировка — привычка, выработанная годами совместной жизни, защита от общего горя, выбранный однажды способ не бояться-таки Вирджинии Вульф. Непременно вместе, поддерживая друг друга, не давая партнеру расслабиться и впасть в отчаяние. Режиссер сглаживает острые углы, намеренно снимает накал страстей, бушующих в пьесе, превращая драматическую диалектику «любовь — ненависть» в бытовую трагикомедию. Принципиальный для Олби диалог («Значит, война?» — «Тотальная!») — лишь очередная словесная перепалка, с помощью которой герои хотят забыться.

Несмотря на то, что М. Лаврова несколько утрирует реакции героини, да и мимика порой однообразна (ослепительная улыбка — сморщенный нос — покачивание головой), а Г. Алимпиев от начала до конца существует лишь в юмористическом амплуа «зажатый-закомплексованный», — главную мысль, выбранную режиссером, они играют. Она предельно проста. Ничто не важно, кроме семьи. Ни факультет, ни математика с биологией, ни званые вечера у тестя, ни написанная «в стол» автобиография... все это чушь, странные игры для взрослых, когда нет детей. А дети — они должны быть, если не живые, то придуманные, но обязательно с красными гоночными автомобильчиками, звонкими голосами, с историей легких (или тяжелых?) родов, с общими воспоминаниями о детских болезнях и бессонных ночах... иначе какой смысл в браке?

И потому так безжалостно обращается эта парочка с юными молодоженами, пожаловавшими к ним в гости, — Ником (Антон Шварц) и Хани (Елена Шварева). Дело здесь вовсе не в интеллектуальных шарадах, не в конфликте поколений и уж, тем более, не в научных взглядах. Джорджу абсолютно наплевать, что биологи хотят причесать весь мир под одну гребенку, и все рассуждения о хромосомах и инкубаторах («Подозреваю, что вскоре нам станут не нужны музыка, живопись: родится цивилизация людей, похожих друг на друга, белокурых, среднего роста — раса ученых, работающих на суперцивилизацию... Я буду бороться с вами, молодой человек!») чистой воды блеф. Ник и Хани в глазах хозяев дома — именно что «пигмеи», на которых и охотиться-то противно. Чистенькие, аккуратные карьеристы, прагматики, напоминающие сегодняшних амбициозных «менеджеров среднего звена», офисные клерки, четко знающие, чего хотят добиться, и готовые унижаться перед ректорской дочкой. Особенно убедительно исполнение Е. Шваревой: в тандеме Ник — Хани ее персонаж — явный лидер. Невысокая, худенькая, в свободной светлой блузе (такие всегда есть на распродажах с пометкой «для будущей мамы» — явно иронический штрих), она лишь на первый взгляд «серая мышка». Стоит вспыльчивому супругу чуть-чуть перейти грань дозволенного, общепринятого хорошего тона — ее пронзительные глазки загораются темным недобрым огнем, а цепкие ручонки незаметно подталкивают недотепу в бок, дергают за пиджак, мол, остановись, не забывайся, стерпи...

Отсюда брезгливость, с которой Джордж говорит о Хани, достигающая апогея в сцене разговора о ее бесчисленных абортах. Отвращение подчеркнуто мизансценически — герой все время как бы уворачивается, избегает контакта с гостьей, будто боясь запачкаться. Ухватистая, но (в буквальном смысле!) пустая, «узкобедрая» девица, эгоистически убивающая своих неродившихся «бубенчиков», о которых они с Мартой мечтали всю жизнь, — для него преступница, и, конечно, главный антагонист. Не с розовощекого же подкаблучника Ника спрашивать, его просто ловко купили, женили на себе и продолжают использовать... Исходя из этой логики, вполне правомерен акцент режиссера на сцене, становящейся кульминацией спектакля: «Я хочу ребенка!» — вдруг искренне восклицает «мышка», долго и внимательно слушавшая проникновенный рассказ Марты о детстве несуществующего сына. Молодая актриса блестяще справляется с труднейшей задачей — достоверно сыграть психологический перелом, свершившийся в душе героини. Меняется выражение лица, тембр голоса, жесты... расчетливая хищница уступает место милой девушке, которой удалось понять о себе что-то очень важное. 

Собственно, это и есть главный итог тяжелой ночи «игр и забав», показанной нам К. Датешидзе. Его трактовка — прочесть пьесу как простую, понятную житейскую историю — была бы вполне допустимой (и уместной именно в БДТ, где актеры любят и умеют играть психологически), не ударься вдруг режиссер во втором акте в странные попытки игровых обобщений. Ни с того ни с сего Джордж появляется в костюме Белого Пьеро (почему?..), не уходя при этом ни на йоту от заданной ранее манеры актерского существования; суетливо разбрасывает по сцене искусственные цветы («Фуксии сказали «фук-к»...»), и эта неоправданная клоунада сводит на нет все усилия, затраченные на выстраивание теплой, сентиментальной, жизнеподобной среды спектакля. Позиция режиссера понятна: за шутовством главные герои прячут собственные кошмары, но лирическая мизансцена финала автоматически возвращает нас к ранее избранной, мелодраматической линии. В угасающем свете сидят, обнявшись, два немолодых, несчастных человека, баюкая и утешая друг друга. «Боюсь...» — тихо говорит Марта. «Боюсь...» 

Филатова Л. Игры и забавы:  « Игра первая. «Хочу ребенка!» Э. Олби. «Кто боится Вирджинии Вульф?». Малая сцена БДТ им. Г. Товстоногова. Постановка Кирилла Датешидзе, художник-постановщик Ольга Лукина // Петербургский театральный журнал. 2006. № 4 (46).

Художественный руководитель театра – Андрей Могучий