Пресса о спектакле "Кошки-мышки" по пьесе И. Эркеня

В то время как иные театры соревнуются между собой в режиссерском трюкачестве и сценических дерзостях, на Малой сцене БДТ идет спектакль Юрия Аксенова «Кошки-мышки» (пьеса Иштвана Эркеня), возобновленный спустя 35 лет к юбилею Зинаиды Шарко. 

В одном из давних интервью Шарко в «фирменных» бурлескных тонах рассказывала, как, готовясь к «Кошкам-мышкам», она - ради точного перевоплощения - изучала старух на улице, как гримеры рисовали на ее лице целые «дороги» с целью состарить. Сегодня ни Зинаиде Шарко, ни Людмиле Макаровой уже не надо преодолевать возрастную дистанцию. Возможно, нынешний спектакль отличается большей легкостью исполнения: такое чувство, что тридцать пять лет назад, играя возраст, актрисы подходили к этому серьезно, а сейчас – с обретением опыта – относятся к старости философски, даже с насмешкой.

В темноте на сценических декорациях, созданных Эдуардом Кочергиным, высвечивается одна из пожелтевших фотографий. На ней – радостно бегущие девушки, сестры Гиза (Людмила Макарова) и Эржи (Зинаида Шарко). Теперь, спустя годы, они разлучены. Старшая живет в Западной Германии, младшая – в «вонючем» Будапеште. Одна окружена заботой и роскошью, а жизнь другой на первый взгляд состоит из житейских передряг. Сюжет раскрывается через письма и телефонные звонки сестер друг другу.

Левая часть сцены – пространство макаровской героини: она парализована и выезжает на инвалидном кресле. В пьесе болезнь Гизы – отражение ее человеческих качеств: крайней осторожности, страха ступать по жизни смело. Но у Макаровой эта осторожность, эта сдержанность исполнены красоты, и ее Гиза сильна. Героиня Шарко способна на самые неординарные поступки. О чем напоминает название пьесы: «кошки-мышки» – игра, придуманная Эржи и ее квартиранткой по прозвищу Мышка (Татьяна Бедова). Порой они перемяукиваются, могут встать на четвереньки и вообразить себя кошками. Аристократичная Гиза настороженно относится к происходящему с сестрой, и не зря: на наших глазах Паула (Екатерина Толубеева), которую Эржи считает лучшей подругой, завлекает ее давнюю любовь – оперного певца на пенсии Виктора (Андрей Шарков).

Роль Эржи, конечно, близка дарованию Шарко: за эксцентричностью и своенравием проступает нежный внутренний мир. Видишь эти большие красивые глаза, открыто смотрящие на окружающих, и какую-то ранимость во взгляде. Для Макаровой же образ Гизы нехарактерен: ведь ее героини известны как полнокровные, жизнерадостные создания, а эту роль актриса проводит созерцательно, с погруженностью в себя. Макарова дает спектаклю щемящую интонацию, играет ощущение, что ты принадлежишь уже былой эпохе – и не без тонкой иронии. 

Остальные персонажи в той или иной мере утрированны, мы будто видим их глазами Эржи. Паула, Виктор, его мать тетушка Ади (Марина Адашевская) – откровенно шаржевые фигуры, персонажи-маски, и они не переступают границу раздвижных створок на заднем плане. Дочь Эржи Илуш (Татьяна Аптикеева), зять Йожи (Алексей Фалилеев) – «полумаски»: сначала они схематичны, но затем по сюжету в них приоткрывается глубина. Но, на мой взгляд, почти всем «маскам» не достает иронии; кто-то излишне драматизирует и нагнетает чувства, кто-то хочет показать своего героя объемнее, что не вписывается в «масочную» логику их персонажей. 

Узнав о помолвке Паулы и Виктора, Эржи решает покинуть этот мир. Принимает снотворное… Но вдруг – о чудо! – очнувшись, видит любимую сестру, приехавшую забрать Эржи в Лету – их родной поселок. Ассоциация с рекой забвения не случайна: уехать в Лету для сестер значит стереть память обо всем больном, что было в жизни, обрести, наконец, гармонию.

«Кошки-мышки», безусловно, спектакль актерский. К постановке не применить понятие «режиссерский стиль». И очень многое на этом спектакле зависит от «здесь и сейчас», зависит от зрителей: не каждый раз удается настроиться на одну волну с актерами. Но когда это случается, когда «звезды сходятся», то появляется счастливая возможность уникальной встречи с удивительными актрисами великой товстоноговской школы. 

Авраменко Е. «Кошки-мышки» - голоса сквозь время // PRO-Сцениум. 2010. Март.

«Эта фотография была сделана не то в 1918, не то в 1919 в году в селе Лета под Сольноком, на берегу Тисы. В верхнем углу снимка виден отцовский экипаж, а две бегущие вниз по холму девочки - это мы с Гизой, «красавицы-феи из Сольнока», как нас все звали... Фотография пожелтела и выцвела, с трудом разглядишь, кто на ней», - говорит Эржебет Орбан, появившаяся на авансцене в дверном проеме справа, глядя на одну из фотографий, которыми увешаны все стены небольшой комнаты... Спустя минуту в дверном проеме слева появится другая женщина - ее сестра Гиза. Женщина в удобном домашнем свитере и сношенных черных ботинках - Зинаида Шарко, другая, элегантно одетая, с ухоженной седой головой - Людмила Макарова. Выход каждой актрисы сопровождается долгими аплодисментами...

В последние дни мая, «под занавес» театрального сезона, в БДТ вышел легендарный спектакль «Кошки-мышки». «Легендарный» - потому что премьера комедии Иштвана Эркеня состоялась в 1974 году и более десяти лет оставалась в репертуаре Малой сцены. И вот сейчас, к восьмидесятилетнему юбилею Зинаиды Шарко, спустя тридцать пять лет после первого представления, театр решил сделать подарок любимой актрисе - возобновить «Кошки-мышки». Старшую сестру играет, как и положено, старше героини Л. Макарова. Роковой подругой Паулой стала участница первого спектакля - И. Комарова, тридцать пять лет тому игравшая дочь героини. Ю. Мироненко по-прежнему играет официанта; видимо, над этой профессией возраст не властен. Всех остальных исполнителей: Т. Бедову, М. Адашевскую, А. Шаркова, Т. Аптекееву, А. Фалилеева и Е. Толубееву - можно поздравить с премьерой в самом прямом смысле этого слова! Сценография - Эдуарда Кочергина, знаменитого уже и в 1974 году. Спектакль возобновлял родитель-постановщик Юрий Аксенов, которого рецензенты тех лет называли не иначе, как «молодым режиссером».

Наряду с короткими традиционными сценами, основная часть пьесы И. Эркеня состоит из переписки двух сестер, телефонных разговоров и огромных «внутренних» монологов одной из них. А переписка - это постоянные споры, оправдания, доказательства, а подчас и ссоры.

Ровное течение жизни Эржи, как и спектакля в первом акте, нарушает концерт Виктора, официального друга юности героини, знаменитого оперного певца, давно ушедшего со сцены, а также приглашение на концерт, сделанное Эржи и ее подруге. Дальше сценический сюжет набирает мощные обороты, пока и вовсе не разворачивается на сто восемьдесят градусов... Подруга Паула, выведав у Эржи все кулинарные секреты, что ведут к сердцу оперной звезды, теперь сама кормит Виктора ужинами и встречается с ним в кафе. И вскоре их «романтические» встречи заканчиваются для Паулы предложением руки и сердца. Новость о свадьбе шестидесятилетних «молодых» приводит Эржи-Шарко в неистовство. Короткие сцены следуют одна за другой, в быстром темпе сменяя друг друга, пока не достигают своей кульминации в рассказе героини о собственных похоронах. Естественно, что Эржи решила отравиться. Рассказ о похоронах - отдельный спектакль в спектакле!

Начиная с приглашения на концерт, Зинаида Шарко изменяет своей повествовательной манере, и спектакль развивается в нарастающем темпе; муки ревности, как и торжество мести, актриса играет с упоением, с равным опьяняющим восторгом; в одну и ту же минуту то хохочет, то впадает в ярость. Разговор с Паулой-И. Комаровой о том, как Виктор приставал к «подруге», «лапая ее всеми восемью руками» - целая симфония вздохов, возгласов, пауз, смешков, вопросов, целая гамма чувств огромного диапазона - молниеносно меняют лицо актрисы. Самые важные вопросы героиня 3. Шарко задает не впрямую, а бытово, дежурно, ничего не значащим тоном, на выдохе, едва слышно. (Сегодня происходит то, о чем 35 лет тому, накануне премьеры, просил Товстоногов: «Только от покоя возникает такая чистота мысли, которая высекает юмор! Я хочу, чтобы вы почувствовали природу смешного. Нам важно найти природу трагикомедии...») Сцена с Паулой - «мастер-класс» не столько актерский, сколько - женский! Так, наверное, сценические соперницы играют свои сцены из какого-нибудь Мариво в «Комеди Франсэз». Ирина Комарова ничем не уступает здесь своей партнерше, женская хитрость и лицемерие Паулы доведены актрисой до совершенства.

Если 3. Шарко вольна свободно маневрировать по сцене, то Л. Макарова вынуждена оставаться все время в левом углу сцены в кресле-каталке, в которое болезнь усадила её героиню. Как сыграть персонаж, прикованный к инвалидному креслу? Остаются только взгляды, слова и паузы... Макарова-Гиза, неподвижно сидя в кресле, просто магически приковывает ваше внимание. Слова рождаются здесь и сейчас, на наших глазах... Каждое слово Гизы значительно, все, что она говорит, обладает определенным весом, так как оно результат долгих размышлений. А взгляды актрисы еще красноречивей слов. В этих глазах и беспокойство, и тревога, и раздражение, и усталость, и любовь к своей беспутной сестре... Благоразумие, здравомыслие - приносит ли оно счастье? - кажется этот вопрос Гиза, какой ее играет Л. Макарова, решает с первой же минуты пребывания на сцене, хотя говорит совершенно о другом, наставляя свою сестру на путь благоразумия.

Но пусть вас не вводит в заблуждение анекдотический сюжет- любовный треугольник людей постпенсионного возраста, искрометные легкомысленные диалоги. (Молодым сегодня, уж точно, эта история покажется незатейливым анекдотом и кроме снисходительной улыбки ничего не вызовет. Любовь в 64 года? Помилуйте!.. Три часа просидеть в театре только из-за того, что подруга, которая годом-двумя тебя моложе, выходит замуж за человека, которого ты когда-то любила?.. Ха!) Никакого потрясения мировых устоев сюжет этот действительно не предполагает. Во втором акте, ближе к финалу, 3. Шарко и Л. Макарова, попутно напомнив, что Иштван Эркень не только блестящий, тончайший мастер слова, убедительно доказывают нам, что он еще и глубокий мыслитель, настоящий философ. Актрисы вместе с автором и режиссером легко, с чарующей необязательностью, напоминают нам о самом главном - о самоценности личности. О самоценности характера, индивидуальности, о самом большом подарке Всевышнего, который только может быть дарован смертному. Ибо спектакль, конечно же, не о поздней любви и «муках ревности». История с Виктором - это верхний слой конфликта, режиссер и актрисы идут за автором дальше, постепенно раскрывая всю глубину этой непритязательной истории. Ибо главное в спектакле - конфликт Эржи и Гизы, спор двух родных сестер, который они ведут годами. Воевать с целым миром, заблуждаться, делать ошибки, горько их потом переживая? Или жить разумно, правильно, спокойно? Постоянно сопротивляться, жить чувствами, куда бы они тебя ни завели? Или остерегаться чувств, оградив себя от мира и разговаривать только с лебедями в парке?..

Поэтому так удивительно звучат в одной из сцен слова Гизы в письме к племяннице, дочери Эржи. Л. Макарова, совершенно забыв про роль сестры, долго и внимательно смотрит на 3. Шарко, а потом, превозмогая волнение, с горечью тихо произносит: «Я всегда считала твою мать выше и умнее себя. И хотя я всегда жила в тепле, в богатстве и благополучии, а ей приходилось туго, все равно я смотрела на нее как на человека, который из двух возможностей выбирает более трудное, - я более легкое... Но в то же время я завидую ей. Вот я, парализованная, полуживая, в конце моей жизни, прожить какую в свое удовольствие я не имела смелости. Что же после этого я могу посоветовать своей сестре? Остерегаться чувств? Стараться жить умеренно, в полсилы? Беречься всего? Нет, дорогая Илуш, скорей я тебе посоветую поучиться на судьбе твоей матери тому, чему человек может поучиться у другого». С любовью глядя на сестру, Гиза-Л. Макарова с невыразимой грустью в голосе вынуждена признать свою капитуляцию. Здесь, в этой мизансцене, в этих взглядах и паузах спектакль достигает своей кульминации.

Собственно, ради того, чтобы напомнить о ценности яркой индивидуальности нам, жителям этой страны, где сие традиционно не приветствуется (посмотрите новый фильм о И. Бродском «Полторы комнаты»), напомнить об этом фундаменте, на котором основывается биография не одной творческой личности, и стоило, главным образом, возобновлять этот спектакль! Стоило вспомнить об этой пьесе...

В воспоминаниях Зинаиды Шарко о Г. Товстоногове, одной из журнальных публикаций десятилетней давности, переизданных недавно в товстоноговском двухтомнике, есть место, где актриса цитирует Георгия Александровича после первого показа «Кошек-мышек» в далеком 1974 году. Читать сегодня это без улыбки невозможно: «Но то, что делает Зина, - это ни в какие ворота не лезет. Я должен сочувствовать старой женщине и ее несчастной обманутой любви, а по сцене бегает молодая Зина с красивыми ногами и ничего, кроме раздражения, у меня не вызывает. Надо что-то делать...» Сейчас Шарко по сцене не бегает (старости к лицу минимализм). Ноги скрывает, правда во время одной из ссор с дочерью приподнимает юбку - ноги по-прежнему красивые. Сегодня Эржи - другая. Ведь на премьере семьдесят четвертого года актриса была на 20 лет моложе своей героини, сегодня - на двадцать лет старше. Изменилась не только походка, изменилось мировосприятие. Рано или поздно умнейшие из нас приходят к «минимализму» - как к образу мысли, как к стилю жизни. Видимо, сегодня мэтр остался бы доволен. Но, как ни парадоксально, эта новая Эржи, которая по сцене уже не «бегает», не вызывает жалости. Скорее наоборот - зависть!

Кстати, еще об одной журнальной публикации. В прошлом году журнал «Балтийские сезоны» опубликовал потрясающий документ - чудом сохранившиеся записи репетиций «Кошек-мышек» 1974 года. В течение пред-премьерной недели «молодой» в ту пору режиссер С. Лосев записал все репетиции Г. Товстоногова, «корректуру» спектакля, как называл свою работу сам руководитель БДТ. От этой публикации невозможно оторваться, её читаешь запоем, словно детектив. Какой живой портрет 3. Шарко, Л. Макаровой, Н. Ольхиной, равно как и других менее именитых создателей спектакля, собственно, как и самого Мастера, вы найдете на этих бесценных страницах! Редко какой спектакль сегодня может похвастаться подобным историко-театрально-литературным «приложением»...

Действительно, случай из ряда фантастических. Трудно сказать, существуют ли в поле обозрения примеры подобного «возобновления»? Прийти спустя три десятка лет в театр и увидеть тех же актеров, услышать тот же текст, увидеть тот же спектакль, о котором остались только свидетельства «очевидцев»!.. Особенно, если человек «тогда» спектакля посмотреть не успел и столько лет жил с легендой о нем. Нас редко пускают в машину времени. В театральную - попасть практически невозможно. И вдруг... Жизнь театра действительно удивительна! Это все равно, что сегодня пойти на Малую Бронную и посмотреть «Месяц в деревне» или «Вишневый сад» на Таганке... Разве мог кто-либо подумать о том, что можно посмотреть спектакль, поставленный тридцать пять лет назад, канувший в Лету, почти в такую же, как под Сольноком, в Венгрии... Живя в этой стране (смотри: фильм «Полторы комнаты»), разве можно было ждать от судьбы подобного подарка?.. Не будем слушать умных: в одну и в ту же реку не войдешь дважды! Или поэтов: «Никогда не возвращайся в старые места!» Оказывается - возможно! Оказывается - бывает! А может быть, это - впервые?..

«Кошки-мышки» - своеобразная«тема с вариациями» Зинаиды Шарко в БДТ. Эржебет Орбан - бесспорно «ветви», а «корни» вы найдете во многих ролях, что сыграла актриса на протяжении полувека на этой сцене. Как здесь не вспомнить спектакли «Варвары», «Божественная комедия», «Дачники», «Сколько лет, сколько зим» и многие-многие другие... Бесспорно, первой в этом списке стоит Тамара из «Пяти вечеров», легенда театрального Ленинграда-Петербурга! «Шарко умела любить как никто - жертвенно, без претензий, не требуя ничего взамен, гордо» - писали когда-то о героинях актрисы. Прошли десятилетия - и ничего не изменилось. Все это можно сказать и о сегодняшней Эржи. Своеволие и упрямство в любви, как отмечали многие, были отличительными чертами многих ее героинь. Сегодня легендарные «Долгие проводы» смотрятся как эпизод из жизни молодой Эржи. Почти тот же характер - тоже упрямство, та же взрывоопасность чувств, та же жертвенность и та же скрываемая гордость. Просто прошли годы, и эта женщина стала более принципиальной, более нетерпеливой, более решительной...

Поначалу идея возобновления спектакля тридцатипятилетней давности казалась, говоря мягко, несколько «странной», затеей бесперспективной. Но когда стихли последние аплодисменты, пришло понимание того, что день принятия этого решения был счастливейшим! Как в истории сегодняшнего БДТ, так и в жизни его зрителей. Случилось чудо - сегодня, спустя тридцать пять лет после премьеры и через двадцать лет после смерти Г. Товстоногова, мы в машине времени перенеслись в товстоноговский БДТ. На сцене две большие актрисы из бесценной товстоноговской коллекции сыграли очень простую историю о ревности, о забытой юношеской любви, которая дымилась где-то на дне души, а потом, вдруг, вспыхнула пожаром, озарив своей вспышкой прожитую жизнь, длинные десятилетия будней. Обнажив главное в жизни, проявив вдруг смысл ее... Сыграли сильно, мощно, пользуясь при этом минимумом выразительных средств. Просто и безыскусно.

Постоянный, негромкий, как перезвон колокольчиков, благодарный смех в зале и частые, прерывающие действие аплодисменты, говорили сами за себя. На первых спектаклях, прошедших с невероятными аншлагами, больше всего жаль было администраторов, которые «ломали голову» - как рассадить всех желающих?

В самом финале, у кушетки, где «умирала» Эржи, появляется собственной персоной сестра Гиза, которая раскрывает причину своего отъезда из Гамбурга. «Бывшего нашего сахарного завода в Лете не существует, там никто не живет... Дома не просто пустуют, они почти целиком разрушены...» - возражает ей Эржи. «Это не страшно, даже лучше. Мы построим такой дом, какой захотим, лучше прежнего - настаивает Гиза. 

- Михай тоже не мог понять, почему я мечтаю опять вернуться в Лету. Что в ней? Но мы, дорогая, родились там. Там началась наша долгая жизнь, и мы можем поставить точку, если снова вернемся в свое детство...»

Опять луч света выхватывает фотографию на стене. Эржи, обнимая сестру, заканчивает рассказ: «... в пышных кружевных платьях, с развевающимися на ветру волосами, мы бежим с какого-то зеленого холма, смеемся и размахиваем руками. Но навстречу кому и чему мы бежим, кому или чему радуемся - это теперь уже останется вечной загадкой...». Почти как у Чехова, совсем как в финале «Трех сестер»: «И, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем мы страдаем... Если бы знать, если бы знать!» Финал самый безыскусный по мизансцене: Людмила Макарова сидит в кресле-каталке в центре сцены, а Зинаида Шарко стоит за креслом, обнимая ее. Будто постаревшая, но безудержно влюбленная Маша и состарившаяся в школе, но подтянутая и здравомыслящая Ольга... (Ирина только куда-то подевалась.) Они смотрят перед собой, взгляд устремлен в зал, но не на нас, а мимо, куда-то в будущее... Такими мы запомним их навсегда! Эти две пары глаз, где смешалось казалось бы несовместимое - радость счастья и невыразимая грусть - не забыть... Таких лиц, таких глаз, излучающих какой-то нездешний свет и восторг, сегодня не находишь вокруг, даже у молодых. (Ирония судьбы: когда то в товстоноговских «Трех сестрах» Шарко играла Ольгу, мечтая видимо о Маше. Прошли годы... и актриса сыграла чеховскую Машу. То, что это произошло в пьесе другого драматурга, сегодня уже не имеет никакого значения.)

В одном исследовании, посвященном творчеству гениальной американской поэтессы Эмили Дикинсон, есть замечательные слова: «Ее мастерство напоминало перчатку, сросшуюся с рукой»... Во втором акте от постоянно находящейся на сцене 3. Шарко и изредка появляющейся в кресле-каталке Л. Макаровой невозможно оторвать взгляд, упустить хотя бы слово, жест, откинувшись на спинку кресла. О том, чтобы посмотреть на часы, не может быть и речи! Спектакль действительно идет «на одном дыхании», как и просил автор в предисловии к пьесе. Здесь действительно вспоминаешь об этой «перчатке». Ибо на сцене уже нет никакого театра, слово «игра» здесь совершенно неуместно, оно чужеродно. Это слово - иностранное для этого спектакля. Последние слова Зинаида Шарко произносит не от имени госпожи Орбан, а от своего собственного. Да и все, что произносила она на протяжении трех часов, было ее собственными словами, а не текстом персонажа. Шарко и Макарова три часа притворялись только Эржи и Гизой, дурачили нас, придумав себе необычные имена. А говорили, смеялись, плакали, кричали и шептали они то, что думали, что чувствовали, что переживали сами. То, что хотели сами сегодня сказать друг другу... и нам в зале.

Кобец Ю. Две сестры: «Кошки-мышки» тридцать пять лет спустя // Театральная жизнь. 2009. №4.

 

 

 

Большой драматический театр имени Г. А. Товстоногова вновь обратился к комедии венгерского драматурга Иштвана Эркеня «Кошки-мышки», поставленной Юрием Аксеновым на малой сцене в 1974 году и шедшей несколько сезонов с неизменным успехом. Пьеса эта, как говорится, самоигральная, с бенефисными ролями, в которой блистали в те годы Зинаида Шарко и Людмила Макарова. 

С тех пор минуло более трех десятилетий, и мы снова видим этих актрис. Как же изменился спектакль! Из прелестной комедии положений он превратился в лирический, не побоюсь сказать, исповедальный диалог двух больших актрис, что не умаляет достоинств остальных участников спектакля. Татьяна Бедова и Юрий Мироненко играют прежние роли, а Ирина Комарова, играющая молодую женщину, теперь выступила в возрастной роли. 

Сюжет раскрывается через письма двух сестер, духовно близких друг к другу, которых судьба развела по разные стороны. Эржбет (Зинаида Шарко) живет в послевоенном Будапеште. Овдовев, она с трудом сводит концы с концами, сдавая комнаты. Старшая сестра Гиза живет в семье преуспевающего сына в Германии. К ней приставлена медсестра, вывозящая ее в инвалидной коляске на прогулку в парк, где она кормит лебедя, своего единственного, но молчаливого собеседника. Людмила Макарова, несмотря на годы своей героини, очаровательна и по-прежнему разумна. Ее письма полны наставлений взбалмошной младшей сестре, за которыми чувствуется глубокая, острая тоска одинокого, никому не нужного человека. Актриса вкладывает в эти письма столько изящного юмора, очаровательных сарказмов в адрес непутевой сестры, что они звучат, как знаменитые письма маркизы де Севинье к дочери. Она и сама похожа на маркизу в отличие от слишком темпераментной сестры, способной выскочить на улицу в одной туфле и затеять скандал с молочницей. 

Зинаида Шарко не сгущает краски, играя комическую старуху, живущую одним днем, когда ее престарелый возлюбленный, некогда знаменитый певец, ныне пенсионер, придет к ней обедать. Ею нельзя не любоваться, хотя она совершает промах за промахом, но всегда ведет себя героически, хотя ее героизм порой вызывает улыбку. 

Художник Эдуард Кочергин поместил ее в обстановку, которая более говорит об ее характере, нежели о материальном положении. Стены убогой комнаты увешены дорогими ее сердцу фотографиями. Эти фотографии – еще один партнер актрисы: они оживают не столько оттого, что их высвечивают в нужный момент, а потому, что о них рассказывает их владелица. 

Это комедия с любовным треугольником. Хищница-подружка уводит от Эржбеты того, кого она любила всю жизнь. Для всех Виктор Чермлени, бывшая оперная звезда, – смешной толстяк. Героиня Шарко это знает, но для нее он – олицетворение молодости, счастья, которое она испытала с ним, хотя изменяла мужу. Актриса не скрывает, что ее героиня далеко не идеальна. Виктор (Андрей Шарков) – симпатичен, добродушен, явно не умен. Драматургия позволяет актеру, что называется, показать себя, и нужно отдать должное его такту, он этого не делает, понимая, что его персонаж только в другом спектакле мог бы занять большее место. Мать (Марина Адашевская) Виктора выглядит его ровесницей. В отличие от сына она вела размеренную жизнь, руководствуясь здравым смыслом, мешающим ей понять и принять сердцем возлюбленную сына, так не похожую на нее. Ее пространный монолог, обращенный к несостоявшейся невестке, – сплошные трюизмы. Великолепен дуэт ее с безмолвной Эржбет – Зинаидой Шарко. Героиня Марины Адашевской переняла начальственный тон партийных чинуш, отчитывая потерявшую голову от измены Виктора Эржбет. 

Екатерине Толубеевой (Паула), подружке-предательнице, которая увела от героини возлюбленного, не довелось видеть первой редакции спектакля. Однако она органично вошла в спектакль. Ее Паула насквозь фальшива, и только идеалистка Эржбет не замечает, что все, что та изрекает, а она не говорит, а изрекает, банально и неискренне. Бедная мышка Эржбет очень быстро попадает в ее топорно сработанный капкан. И остается наедине с другой мышкой, своей квартиранткой, милой одинокой молодой женщиной (Татьяна Бедова). 

В финале непритязательная мелодрама превращается в драму, хотя, следуя законам комедии, как снег на голову, на переживающую любовную катастрофу Эржбет сваливается ее сестра Гиза, сбежавшая от своего благополучного существования в Германии в коммунальную квартиру сестры. Людмила Макарова и Зинаида Шарко существуют наперекор законам мелодрамы: обеим актрисам есть, что сказать публике. Они возвращаются друг к другу, на свою духовную родину, символ которой – их детство в поместье на родной земле. Актрисы сливаются со своими героинями и перестают быть персонажами венгерской пьесы. 

Коваленко Г. Тридцать лет спустя: «Кошки-мышки» в Большом драматическом театре имени Товстоногова // Независимая газета. 2009. 29 июня.

 

 

 

На малой сцене АБДТ им. Г.А. Товстоногова возобновлен спектакль 1974 г. - «Кошки-мышки» по пьесе Иштвана Эркеня.

Две сестры разлучены: одна живет у сына в Германии, другая - в родном Будапеште. «Дальняя» все время наставляет «местную» на путь истинный, только та на него никак не становится: на седьмом десятке лет любит и ревнует как девочка...

Инициатива восстановления спектакля принадлежит Зинаиде Шарко, которая в далекие 70-е играла в нем роль женщины, как минимум на двадцать лет старше себя. Теперь Шарко лет на пятнадцать старше своей героини, но роль Эржи для актрисы опять становится ролью на возрастное сопротивление. Шарко по-прежнему слишком молода душой для ролей старух, что вполне соответствует, впрочем, характеру ее героини. Есть, знаете ли, такая категория людей: сильно раздражая «правильное» большинство, они живут, работают, ходят и дышат играючи - «несерьезно», по мнению унылой общественности. Сохраняя юношеское восприятие мира, они словно насмехаются над теми, кто погружается в жизненные, профессиональные, семейные «глубины» и всеми силами старается зачем-то назидать и выглядеть солидно. Вот, собственно, и весь портрет Эржи Орбан, сыгранной Зинаидой Максимовной.

Ее партнерша Людмила Макарова, напротив, во всех, ролях - от знаковой Ханумы в постановке по одноименной пьесе Цагарели до чуть ли не проходной Марии Павловны в «Островитянине» Яковлева - всегда была природно величава, как английская королева. В «Кошках-мышках» у королевы появляется даже трон - инвалидное кресло. И по воле режиссера Юрия Аксенова Макарова, которая теперь тоже старше своей героини лет на двадцать, лепит тип, антагонистичный своей «несолидной родственнице». Однако игровая стихия счастливого детства настолько роднит их при встрече, что от дутого величия Гизы остаются лишь воспоминания, и Макарова, открываясь вновь миру и чувствам, заливисто хохочет позабыв о своем статусе «приличной леди»...

...Ощущение от игры этого дуэта: секрет «старой школы» кроется в удивительном синтезе таланта, индивидуальности, мастерства и верности театру. В противном случае, зачем быть актером? Думается, для Шарко и Макаровой вопрос риторический. 

Омецинская Е. Возрастное сопротивление // Шанс-Афиша. 2009. 10 июня.

 

 

 

Зинаида Максимовна Шарко, уникальная актриса Большого драматического театра, вышла на сцену в спектакле «Кошки-мышки», возобновленном к ее юбилею

Рука об руку с ней, как и 35 лет назад, - еще одна легенда товстоноговского БДТ, Людмила Иосифовна Макарова. Сказать, что зал малой сцены был полон, - ничего не сказать, он трещал по швам. Ажиотаж ожидаем и объясним - не только любовью к большим актрисам и ностальгией по великому прошлому, которое для многих - еще и прекрасная молодость. Но и стопроцентной гарантией факта искусства, которую нынче обеспечивают лишь единичные имена мастеров. 

Истина страстей

Декорация Эдуарда Кочергина - распределенный по стенам семейный альбом. И даже когда задняя стена раздвигается, точно ширмы в японских жилищах, взгляд снова упирается в бесчисленные фотографии в рамках. А у героини - тот возраст, что вроде бы только воспоминания и остаются. Однако сюжет пьесы венгра Иштвана Эркеня - история любви, единственной на всю жизнь и последней одновременно. Эржебет Орбан прилично за 60, но это не мешает ей по-юношески безумствовать из-за певца-пенсионера Виктора Чермлени. Выглядит ли героиня Зинаиды Шарко смешной? Безусловно. Но редкая актерская природа Шарко такова, что нелепое, несуразное на удивление гармонично соседствует в ней с лиризмом и даже с величием. Это называется универсальная актриса. Ее Эржебет равно идет как носить каблуки и элегантное пальто, так и вести себя в шестьдесят как в шестнадцать: она швыряет телефонную трубку с таким посылом, с каким голливудские мстительницы поджигают запал или нажимают на курок. Но при этом актриса оттеняет интонации ярости такой восхитительной иронией, какая Голливуду и не снилась. Актерских нюансов Шарко с лихвой хватает, чтобы совсем уж эксцентричные картины, данные в пересказе (гибель в унитазе роскошного обеда, предназначавшегося Виктору, или штурм комнаты новой пассии певца Паулы через кресло дантиста), домыслились во всех кричащих подробностях. Такая способность женщины постбальзаковского возраста сохранить максимализм Джульетты и полное неприятие любых компромиссов на территории страсти вызывает тот же восторг, что и способность актрисы воплотить такое неистовство, нигде не погрешив против вкуса. Про украденное и испорченное платье супруги известного ученого она врет как школьница, с партизанским упорством. Про бессонницу с целью раздобыть у зятя-врача снотворное для суицида - как детсадовка, с обезоруживающей наивностью. Еще драматург предписал героине переговариваться с квартиранткой по прозвищу Мышка с помощью мяуканья - и, убеждена, господин Эркень был бы крайне удивлен, обнаружив исключительно психологические оправдания поступков, достойных его гротесковых текстов. 

Две сестры

Пьеса Эркеня идеально подходит для юбилея, потому что в одной роли актрисе необходимо прожить все возрасты. В том числе - и тот предельный, когда приходится держать ответ если не перед Богом, то хотя бы перед здравым смыслом. Время от времени в правом кармане сцены в инвалидной коляске появляется женщина с ахматовской сединой и королевской осанкой. Людмила Макарова играет сестру Эржебет Гизу, живущую за границей, и играет так, что не отчитываться перед ней невозможно. Диалог через сцену двух выдающихся актрис - линия высоковольтного напряжения, дуэль двух жизненных позиций. Эржебет - Шарко перед Гизой - Макаровой поначалу выглядит двоечницей перед строгим директором, а логика Гизы кажется непоколебимой: в самом деле ведь нелепо пылать в огне страсти в том возрасте, когда твои сверстницы утешают и учат уму-разуму влюбленных внуков. У героини Шарко внуков нет, но, будь она бабушкой, это непременно была бы бабушка цветаевская. Непроговоренные, но высвечивающие образ изнутри сильные чувства когда-то безошибочно угадывались в легендарной Тамаре из «Пяти вечеров» и накрывали зал лирической волной, теперь их не скрыть Эржебет, пусть лирика здесь изрядно сдобрена эксцентрикой. Так или иначе буря ее любви-ненависти достигает в итоге того тихого далекого берега, где не живет - доживает Гиза. От аристократиче-ской фигуры макаровской героини не отвести глаз: роль построена на микроскопических эмоциональных проявлениях того волнения, что постепенно просыпается в душе Гизы, - на учащенном дыхании, непроизвольном движении рук, тревоге за сестру и, наконец, пробежавшей по красивому суровому лицу тени сомнения в своей правоте. Потому что даже отчаяние на грани самоубийства Зинаида Шарко играет так, что ее героине нельзя не позавидовать. 

Семейный альбом

Уж не знаю, сознательно или по недоработке режиссера Юрия Аксенова, но остальные герои - дочь, муж дочери, квартирантка, подруга-соперница - созданы каждый единственной краской. А за рыцарственностью в меру упитанного Виктора Чермлени в исполнении Андрея Шаркова не разглядеть ни мелочности, ни подловатости. Вполне можно допустить, что персонажи пьесы даны такими, какими попадают в поле зрения Эржебет, так что их однобокость зрелищу в целом не вредит. Ближе к финалу и по сюжету все прочие лица, кроме Эржебет и Гизы, отходят на второй план. А следующая за неудавшимся самоубийством сцена встречи двух сестер не вызовет слез разве что у истуканов. Драматург Эркень обладает изумительным чувством вкуса, и слезных пассажей у него не найти. Он даже со смертью обходится весьма цинично, заставляя героиню сначала саму на манер анекдота описывать свои похороны, а потом объявить, что это был сон. Обнаружив, что приехавшая сестра - не сон, Эржебет принимается мяукать, как кот их детства, и такие воспоминания трудно назвать сентиментальными. Когда две женщины в самом деле добираются до семейного альбома и, вглядываясь в темноту зала, описывают пожелтевший снимок с двумя девчушками, Эржебет и Гизой, в памяти хоть сколько-то неслучайных зрителей обязательно всплывают совсем другие фотографии. Вот хрупкая Шарко - Тамара с гитарой, и на ее руке и на плече руки Ильина - Копеляна, уверенные, надежные, и Тамара точно парализована этим неожиданным и долгожданным прикосновением, а на лице - и страх, и удивление, и нежность, и вопрос о будущем. Я не знаю другой театральной фотографии, которая настолько гипнотизировала бы тайным эротизмом и явной мифологической мощью частных человеческих переживаний. А вот Макарова - Ханума с линиями черных локонов вдоль лица, широкими бровями и чересчур густыми усиками: водевильная маска, которую актриса превратила в апофеоз искрометного, восхитительного женского плутовства; ее широко раскрытые глаза непременно либо прицеливаются, либо стреляют наповал, ее руки всегда при деле, они словно держат в руках ниточки от всех человеческих сердец. И таких отпечатков прошлого - далекого близкого - сотни. Описать их одну за одной - и получится история удивительных женщин, которые сделали тот же выбор, что в итоге и обе их героини: жить на пределе сил и чувств времени вопреки. 

Зарецкая Ж. Стопроцентный факт искусства // Вечерний Петербург. 2009. 2 июня.

 

 

 

На Малой сцене Большого драматического театра возобновлен некогда популярный спектакль Юрия Аксенова «Кошки-мышки». Подарок к юбилею знаменитой Зинаиды Шарко рассматривал АНДРЕЙ ПРОНИН.

Ансамбль легендарного театра Георгия Товстоногова, как известно, в основном состоял из выдающихся солистов. Зинаида Шарко никогда не терялась даже на этом блистательном фоне. Ее партия была лирической: нежный, с бархатинкой голос, подчеркнуто простая манера держаться на сцене — без позерства. Тамара, сыгранная Зинаидой Шарко в товстоноговских «Пяти вечерах», — не героиня какой-нибудь оптимистической трагедии, не женщина-комиссар, а просто современница, которой хотелось бы любви и мужского плеча рядом.

«Кошки-мышки», поставленные Юрием Аксеновым на малой сцене БДТ в 1974 году, продолжали ту же лирическую канву. Для своего времени это был спектакль новаторский. Конечно, почитаемому на родине венгерскому драматургу Иштвану Эркеню тут повезло не очень: в БДТ не увлеклись прописанным в пьесе притчевым месседжем. Но зато режиссер Аксенов осмелился на чуждый советскому канону жанр мелодрамы. Вызывающей была уже декорация Эдуарда Кочергина: комната, завешанная фотоснимками — частными фотографиями, а не портретами вождей; разъезжавшиеся стенки открывали в недрах сцены еще закуточки — своеобразные будуары героев. Само сценическое пространство «Кошек-мышек» дерзко заявляло зрителю: речь здесь пойдет о материях исключительно частных, даже интимных.

Декорацию с подвижными стеночками любовно восстановили (при деятельном участии Ивана Шарко — сына юбилярши), Юрий Аксенов помог актерам вспомнить мизансцены: что-то, как водится, было отсечено, что-то дополнено. Кроме Зинаиды Шарко в спектакле приняла участие другая звезда товстоноговского призыва — Людмила Макарова, и еще двое участников старой версии: Ирина Комарова и Юзеф Мироненко. Разумеется, сегодня «Кошки-мышки» не выглядят новаторскими. Тут много старомодного, даже ходульного; режиссерская работа не кажется безупречной: плоские и одномерные второстепенные персонажи (увы, не порадовал даже обычно блистательный актер Андрей Шарков), неловкие переходы между сценами. Но все с лихвой искупается сценической энергетикой Зинаиды Шарко и Людмилы Макаровой.

Примы играют двух любящих сестер, безжалостно разлученных жизнью: одна, Гиза (Макарова), величественно и умиротворенно прозябает в эмиграции, другая, Эржебет (Шарко), оставшаяся в Венгрии, смело пытается перекроить несложившуюся жизнь даже на ее закате, плюет на условности и до последнего борется за свое право на личное счастье. Письма сестер друг другу, короткие телефонные звонки — вот остов спектакля, его магистральная линия. Госпожа Макарова работает подчеркнуто сдержанно, скупо. Тончайшие интонационные модуляции — и уверенная проповедь в миг превращается в горячую исповедь, а исповедь — в простое и сердечное слово, будто и не реплика это, а у самой артистки наболело. Эржебет — Зинаида Шарко тем временем фонтанирует: ходит на шпильках, ползает на четвереньках, примеряет смелые платья и напропалую кокетничает со своим возлюбленным — оперным тенором на пенсии. Госпожа Шарко здесь предстает и вечным ребенком, упрямым и обидчивым, и роковой Кармен, и покинутой Медеей. А в финале две большие актрисы, которым в сумме, считай, стукнуло больше ста шестидесяти лет, сидят обнявшись и смотрят в зал задорно и лукаво. Вечная молодость, не иначе.

Пронин А. 160 на двоих: В БДТ снова играют в «Кошки-мышки» // Коммерсантъ. 2009. 29 мая.

 

 

 

В БДТ имени Товстоногова 20 мая ожидается необычная премьера: спектакль «Кошки-мышки», который шел на сцене театра более 30 лет назад, возрождается — специально к юбилею народной артистки Зинаиды Шарко, которой 14 мая исполняется 80 лет. Главные роли в постановке играют те же актрисы, что и 30 лет назад, — собственно Зинаида Шарко и народная артистка СССР Людмила Макарова (ей 88 лет). 

Спектакль поставлен по пьесе венгерского драматурга Иштвана Эркеня режиссером Юрием Аксеновым — о двух пожилых сестрах Гизе (Людмила Макарова) и Эржебет (Зинаида Шарко). Парализованная и вынужденная ездить на инвалидном кресле Гиза живет у сына в Мюнхене размеренной и разумной жизнью, а Эржебет осталась в Венгрии — и не устает испытывать судьбу, влюбляться, переживать и ревновать.

— Для зрителей это уникальная возможность путешествовать во времени и увидеть спектакль золотого века БДТ, — рассказал «МК» в Питере» артист БДТ Алексей Фалилеев, исполняющий небольшую роль в спектакле. — У обеих актрис настоящая товстоноговская закалка — вот сидим мы с Людмилой Осиповной и Зинаидой Максимовной в буфете, они рассказывают байки, веселятся, через минуту мы на сцене — и это уже не они, это Гиза и Эржебет. Они играют «по-честному», обыгрываю все нюансы — этот спектакль обязательно надо посмотреть молодежи, ведь это единственная возможность увидеть актеров «старой школы». Так сказать, уходящую натуру, ведь никто не знает, сколько лет еще отмерено… Но, кстати, когда я работаю с этими актрисами, я не чувствую их возраста абсолютно. Да, у Людмилы Осиповны проблемы с ногами, она не может ходить по сцене — но она по-прежнему кокетлива. У Зинаиды Шарко тоже походка стала тяжелее с возрастом. Но этого просто не замечаешь! Это наши любимые девчонки, которые, несмотря на свои звания и регалии, ведут себя как студентки — смеются сами над собой, рассказывают всей труппе байки. В шутку сердятся, мол, 30 лет назад я не оттуда выходила, не так играла. 

Кстати, декорации и костюмы спектакля воссозданы по эскизам 35-летней давности — и все они принесены в качестве подарка «любимой мамочке» от Ивана Шарко — он работает в московском МХАТе.

В 1974 году, чтобы сыграть 65-летнюю Эржебет, Зинаиде Шарко приходилось наносить определенный старящий грим — ведь тогда ей было всего 45 лет. Сейчас старить уже не надо — Зинаида Максимовна и Людмила Осиповна «переросли» своих героинь. 

— Как-то во время перерыва Людмила Макарова сказала, что годы свои не считает, — говорит Алексей Фалилеев. — Мол, все от внутреннего желания жить! [...]

Румянцева Л. «Кошки-мышки» играют по-честному // МК в Питере. 2009. 13 мая.

Художественный руководитель театра – Андрей Могучий