Пресса о спектакле "Квадратура круга" по пьесе В.П. Катаева

«Квадратура круга» - cпектакль режиссера Ивана Стависского по пьесе Валентина Катаева - рассказывает о том, чего молодежи не понять.

Тоска по безвременно почившей державе - Советскому Союзу - нынче на пике. Согласно январским опросам ВЦИОМ, у 31 % наших соотечественников среднего и старшего поколения слово «советский» вызывает ностальгию и в основном положительные эмоции: гордость (18 %), одобрение (17 %). А 14 % россиян при упоминании «совка» испытывают светлые и хорошие чувства. Молодежь, естественно, к Союзу индифферентна и не понимает отцов, украдкой утирающих скупые слезы при упоминании того, что, собственно, они сами с землей и сравняли… 

Философы и историки возразят: «Все идет своим чередом». Мол, не первый раз в истории тоскуют по тому, что порушили. Но порушенного оказалось как-то слишком много, в том числе и в театре, чуть ли не на целое десятилетие некогда «подвисшем» в отсутствие стоящих драматургов. Когда они (драматурги) появились, оказалось, что матом мы не ругаемся, а разговариваем, нравственности в нас ни на грош, а наши дети – обычные отморозки. Ну как тут не затоскуешь, будучи воспитанным на русской и советской классике? Именно в этой тоске, думается, кроется секрет сегодняшнего успеха Володинского фестиваля, трепетного сохранения в репертуарах советских пьес с «постановочным стажем» и попыток привить молодым любовь к очарованию идиотической неиспорченности большинства населения почившего в бозе «совка».

…Вася (Алексей Винников) и Абрам (Иван Федорук) – герои спектакля «Квадратура круга» и соседи по комнате. Общага это или коммуналка конца 20-х – начала 30-х годов прошлого века – не столь уж важно. Важно, что живут ребята во времена, когда духовное и социально полезное начала ставятся выше материальных потребностей. И на тебе – вдруг оба соседа в одночасье женятся… А поскольку в те поры у мужчин принято было приводить жену в свой дом, комсомольцы это и делают. Но Людмилка (Нина Петровская) и Тоня (Мария Сандлер) – абсолютные противоположности. Первая – типичная мещаночка (поясним для молодежи, которая не в курсе: это значит «хозяйственная, домовитая»), а вторая – одни книжки читать горазда. Но ведь «на вкус и цвет…». Только вот по ходу дела выясняется, что Василию как раз милее буквоедка Тоня, а Абраму – хозяйственная Людмила. Что делать? Ни меняться женами, ни разводиться никак нельзя. Ведь за моральный облик членам Всесоюзной комсомольской организации приходилось тогда отвечать «по полной»…

Стависский вместе с художником Анной Лапыгиной загоняют героев пьесы в павильон (для тех, кто не знает, сие - вид декораций), еще больше сужающий пространство малой сцены АБДТ им. Г. А. Товстоногова. В условной комнате умещаются разве что уличная скамейка и груда книг (на территории Абрама) да самодельная лежанка и стол (на половине Василия). Позднее в качестве границы между семейными «полюсами» прибавится еще и ширма. 

С антисоветской радостью тесноту на сцене можно было бы трактовать как «зажатость героев эпохой», но помимо главных действующих лиц в нужные моменты на площадке с легкостью помещается еще и комсомольский музыкальный коллектив из пяти человек (Руслан Барабанов, Юлия Дейнега, Дмитрий Мурашев, Андрей Аршинников и Варвара Павлова). К тому же актерская игра молодых людей, изображающих своих ровесников 80-летней давности, абсолютно лишена какого-то ни было налета искусственности или жестокой сатиры. Они играют то, что, наверное, тогда и было свойственно такой молодежи, а именно – искреннее желание соответствовать требованиям своего времени и государства, искреннее непонимание того, как можно выпутаться из ситуации «Квадратуры круга», и искреннюю любовь по отношению к своим избранникам. Комедийность пьесы (которая, бесспорно, и так смешна старшему и среднему поколению) подчеркивается забавным вклиниванием в диалоги героев голоса… радиоточки. Радио старательно комментирует, резюмирует, намекает, разражается музыкальными потоками, всячески участвуя в действии и создавая атмосферу тех лет.

История, естественно, закончится благополучно, а фоном финальному счастью станут документальные фотографии с «неземными», чистыми и хорошими, светлыми лицами тех, кто тогда жил, верил и «соответствовал». Портретно-групповая фотохронология на заднике протянется годов этак до 60-х, может быть, до 70-х, и будет закрыта от глаз зрителей красным развевающимся стягом. Не настоящим, не пугайтесь, а лишенным государственных признаков и нарисованным на белом полотнище. Перед ним и замрут актеры с несегодняшними лицами тех, кто когда-то строил, создавал и, главное, верил в страну, которой уже почти 19 лет нет ни на одной действующей географической карте. В страну, которая имела глупость бороться за образованность и нравственность своих граждан. Пусть сегодня это кому-то и непонятно, как квадратура круга.

Омецинская Е. Ностальгия по «совку» // РЕКЛАМА ШАНС. 2010. 3 мая.

В очерке «жизнетворчества» Валентина Катаева литературовед Наталья Иванова упоминает рассказ «Автор» (1929), находя параллель с булгаковским «Театральным романом». Бессонные ночи корпения над пьесой, поиск бреши в неприступной театральной цитадели, эксцентричные мхатовские завсегдатаи, вплоть до основоположников — но итог иной: булгаковский Максудов кончал с жизнью, удачливый «автор» Катаева расстаётся с читателем в премьерном волнении. Его пьеса «подошла». Автобиографично. Если «Растратчики» — авторская инсценировка повести — вызвали противоречивый отклик, то «Квадратура круга» (написана в 1927-­м, по­ставлена годом позже) на малой сцене МХАТа имела успех шумный и стабильный. «Растратчиков» ставил сам Иван Васильевич… тьфу, то есть Константин Сергеевич. А «Квадратуру» — молодой Николай Горчаков, тот, который в скором будущем выпустит в Театре Сатиры комедию Шкваркина «Чужой ребёнок».

Станиславский Горчакову хвалил начинающего драматурга Катаева следующими словами: «Он не стремится вздыбить мир». Удивительно ёмкая характеристика, объясняющая и успехи Катаева, и неуспехи Булгакова, и умонастроение мхатовских зубров в ту пору. Тут, конечно, стариковский консерватизм — но и инстинктивная осторожность не живущего, но вы­живающего. «Вздыбить» — слово однокоренное с «дыбой», дыба маячила, туда не хотелось. Поэтому старались работать ровненько. 

Всё выдумки, что Сталин стал возрождать традиции царской России после 1945 года. Они начали воскресать много раньше, примерно с 1917-­го. Других не было. Но возрождались избирательно. «Квадратура круга» (как и «Чужой ребёнок»), несмотря на облицовку советскими реалиями и фразеологией, — типичный водевиль, каких на дореволюционных подмостках было пруд пруди. Прогрессивная критика их шпыняла, обзывала мелюзгой, смесью французского с нижегородским. Чрезвычайно интересно, что «первый советский водевиль» (так его напрямую аттестовали: сознательность левых товарищей, подобных слов на дух не принимавших, тоже уже остерегалась «вздыбливаться») появляется в главном театре страны и именно в 1928-­м, когда власть активно принялась формировать социально-поведенческую норму. Новому досугу был предписан советский бульварный театр: а водевиль — с его ничтожным, мельчайшим драматическим конфликтом — стал коронным жанром, расползаясь по стране, и в процессе распространения получая прививки лубка. «Квадратура» и «Чужой ребёнок» неистребимы и в нынешнем провинциальном репертуаре.

Зачем «Квадратура» понадобилась БДТ нынче, ответа нет. Дело не в том, что пьеса плоха: она вполне себе хороша, недаром в тридцатые добралась до Бродвея. Та же Наталья Иванова в упомянутом «Счастливом даре Валентина Катаева» акцентирует потайную «французскость» советского классика, обильно выуживая из его текстов о Ленине и советских стройках весточки с Елисейских Полей и круассаны. «Квадратура круга» — виртуозно вычерченный циркулем и линейкой образчик галльского водевиля: две парочки в одной комнате, перекрёстный адюльтер, недоумения, путаница, хэппи­энд, куплеты. То, что получил МХАТ и недополучил Бродвей, — звенящая упругость реплик, лёгкая, как дыхание, орфоэпия, аллитерации и каламбуры. То, что стушевал МХАТ и получил Бродвей, — вписанное меж строк презрение к точкам и векторам чертежа — всем этим смешным комсомольцам с ахинеей в мозгах и на устах: «большевистская этика», «мещанское обрастание»… Брезгливость добавляет водевильной энергии. Катаеву, дебютировавшему в литературе поэтическими одами «Союзу русского народа», неприятен комсомолец Абрам. Но ему неприятен и русский мужицкий поэт Емельян Чернозёмный — кстати, сквозной герой катаевских фельетонов, всё время норовящий повеситься, карикатура на Есенина. Вот такой он сноб, этот южнорусский барчук Катаев: ну не умыт его чертёж слезами сострадания к героям, что тут попишешь?

В БДТ же расход слёз, видимо, записан в производ­ственном плане. Режиссёр Иван Стависский, имеющий репутацию умника и эрудита, на этот раз выступил простодушно. Его тревожит смутное будущее героев «Квадратуры»: 1937-­й, лагеря, война. Тревога пришита к водевилю белыми нитками — многозначительное мигание лампочки, зловещая абракадабра из гигантского репродуктора (голос Большого брата?), отрывочные и немые неподвижные мизансцены, исполненные патетики, и слайд-шоу из исторических фото в финале. Кроме того, скрытую угрозу воплощает местный комсорг товарищ Флавий (Руслан Барабанов): он одет во френч и имитирует грузинский акцент, что уж совсем незамысловато. Внутренняя логика пьесы, пожалуй, не предполагает наглухо застёгнутой одежды на этом строгом юноше с античным прозвищем.

«Квадратура» с трудом сопрягается и с шестидесятнической лирикой. Между тем у Стависского герои — «надежды маленький оркестрик», сольно и коллективно они играют на музыкальных инструментах (композитор и музрук — Семён Мендельсон). Заповедь поколения некоммуникабельности «слушай чужую музыку», так подходящую к пьесам Володина и Соколовой, к Катаеву нелегко приложить. В те 60-­е, кстати говоря, автор «Квадратуры» объявил миру из Переделкина, что стал «мовистом» (от французского «плохиш»), предпочтя тону моветон. 

Влажная исповедальность взыскующих отклика монологов а­ля ефремовский «Современник» у Стависского вовсе не смонтирована с подвижно-­ртутной сюжетикой водевиля (зато последняя убедительно подкреплена эксцентричной хореографией Гали Абайдулова). Актёры вынуждены мгновенно переключаться из стиля в стиль, из регистра в регистр. Сложность задачи усугублена тем, что на свет вызван недремлющий призрак провинциальной (или, если угодно, «народной») советской комедии, а её штампы впитаны актёрами с материнским молоком. Режиссёр этих штампов как будто не замечает и с ними не полемизирует, словно нашёл новую, прежде не инсценированную пьесу. Мещанка Людмилочка (Нина Петровская) загнана в штамп уже одним костюмом: платье в клеточку плюс ушанка — конвейерный тип советской «смешной девчонки». Актриса чувствует неладное и работает осторожно, избегая форсировать избитый образ глупой доброй деревенщины в городской квартире. Петровской бы хватило мастерства на повременное ироническое отстранение от персонажа, но в задачи постановки это не входит. Трудно даётся роль Абрама Ивану Федоруку: он мечется между попытками шаржировать жовиального хлопотуна и попытками держать органику и непосредственность. Достойные БДТ фрагменты есть в игре Алексея Винникова (Вася), прежде зарекомендовавшего себя лишь как фактурного актёра на амплуа прекрасных, но сонных Вронских, жокеев и поручиков. В нескольких сценах Винников на глазах перевоплощается: утяжеляет скулы, катает желваки, мутнеет взглядом и как-то в целом ссутуливается и дурнеет — превращаясь в туповатого работягу, бессмысленно вертящего в руках выданную «путёвку в жизнь». Ну а Мария Сандлер (Тоня) и вовсе выше похвал: полная внутренняя мотивация, изысканный пластический рисунок, строго дозированный гротеск и убедительная история образа — девушки, с испугом и трепетом открывающей своё женское предназначение.

«Хорошенького понемножку» в спектакле можно обнаружить достаточно: за «французскость» отвечает самый длинный на петербургской сцене поцелуй, за смех в зале — комические дивертисменты Юлии Дейнеги в масках безмолвного пионера и восторженной татарочки. Не лишена изящества декорация Анны Лапыгиной, хотя остаётся неясным, почему комсомольская аскеза угнездилась в правой части сцены, а мещанское «обрастание» уклоняется влево. Гомеопатические успехи, малые дела без замаха на большие свершения. Никакого мовизма. Режиссёр не стремится вздыбить мир.

Пронин А. Вы верите в гомеопатию? // ИМПЕРИЯ ДРАМЫ. 2010. № 35.

 

 

 

На малой сцене БДТ появился «советский» спектакль – «Квадратура круга» Валентина Катаева. Поворот академического театра к драматургии тех времен, когда юное дыхание советской литературы еще не задавил пресс соцреализма, может быть интересным и продуктивным. На советское сейчас большой спрос: выставки Родченко, балеты Шостаковича, трактор, выползающий на большую сцену БДТ в «Месяце в деревне». Чаще всего советское возникает как декор, стилизация – иногда с горьким, иногда с легким ностальгическим оттенком. 

«Квадратура» недавно поставлена в Москве (спрошу по ходу: почему пьесы появляются на российской сцене, как обоймы патронов: «Дядюшкин сон» в БДТ и Вахтангове, «Блажь» в БДТ и МДТ... Так рекомендует Федеральная антимонопольная служба? Или литчасть у нас на всех одна?). В главных ролях артисты из сериала о Букиных, что добавляет в спектакль соответствующий подтекст. Но БДТ остается академическим театром. Играют артисты, подходящие по возрасту героям Катаева. В кино и на ТВ не примелькавшиеся и не имеющие, слава богу, сложившегося имиджа. Все внимание достается Катаеву и советской Москве. 

Репродуктор на сцене выдает фразы, соответствующие каждому повороту сюжета. То, что их не всегда слышно за помехами, и то, что они порой тормозят действие – когда могли бы задавать ритм, посчитаем накладками премьеры. Эти вещи легко отрегулировать. Репродуктор как бы моделирует историю, происходящую на сцене, добавляя ей несерьезности и прикола. Наивность молодых ребят, любящих и стыдящихся любви, как положено комсомольцам, оттеняется уверенными интонациями советского радиоэфира. Звучащая временами тема Татьяны из «Евгения Онегина» тоже удачна – это как бы веющие над сценой вечные флюиды любви. Любви самой по себе – не важно, в кого и насколько; желание любви рвется наружу, и все тут. Вместо циничного разврата семьи Букиных – получается такой «Месяц в деревне» на советский лад. Богатых и бедных нет – и нет тургеневских страданий. Зато есть тургеневское «любовное настроение». 

Любовь и наивность сыграны ярко. Прямой и конкретный пролетарский Вася (Алексей Винников) оттенен прагматичным и милым Абрамом (Иван Федорук). Зацикленная на истории общественных учений Тоня Кузнецова (Мария Сандлер), не умеющая зашивать мужу брюки, уравновешивается хозяйственной, но беспартийной Людмилочкой (Нина Петровская). Хорош бездарный поэт и отличный парень Емельян Черноземный (Дмитрий Мурашев). Все ребята немного одноплановы и однотонны, но и это играет на руку в стилизации Катаева. Главная заслуга режиссера Ивана Стависского в том, что ему удалось соединить в актерах серьезность ведения «образа» с тонкой самоиронией, не выходящей наружу, но хорошо ощутимой. Ироничность, которой пронизан спектакль, перебарывает непроходимую «советскость» той культуры, и создает, вкупе со всем остальным, тургеневское «любовное настроение». 

Ирония выходит наружу лишь в самом начале, чтобы задать нужный тон. Молчаливая роль сестры Людмилы – Саши (Юлия Дейнега) выстроена замечательно. Ее пионерский салют в соединении с туповато-убежденным выражением лица не может не вызвать смех зала. А значит, зритель не может не почувствовать иронии, которая все дальнейшее действие будет спрятана под костюмы. Бросаются в глаза кавалерийские галифе Васи и современно-стильный свитер Абрама. Однотонное платье Тони – и кокетливое платьице Людмилы. Костюмы подчеркивают разницу характеров и моделируют будущее: кто из героев клюнет на искушения нэпа, а кто будет отплевываться от них с высоты «Истории политических учений». 

Странно на этом фоне выглядит товарищ Флавий (Семен Мендельсон). Во-первых, одет в фатоватый с иголочки костюм, а не в положенную ему по статусу гимнастерку, на худой конец френч. Во-вторых, ведет себя, не как партиец 1920-х, а как авторитет 1990-х. Ему не хватает раннесоветской открытости, серьезности и самоиронии. Возможно, все потому, что Флавий возглавляет оркестр, напоминающий о выпускных спектаклях театральных академий. Во всем оркестре звучит одна труба. Остальные инструменты либо играют под фанеру, либо не слышны. Музыка, придуманная артистом Мендельсоном, сильно не дотягивает, скажем, до «Цыпленка жареного». А звучит она много и постоянно. В последнем действии Володька (Андрей Аршинников), отложив трубу, начинает зачем-то петь тенором. Поет он чуть хуже Баскова, мелодия – вариация «Сиреневого тумана». Оркестр и пение структурно важны – они создают интермедии. Но при этом дублируют репродуктор. Да и Флавий, когда начинает командовать молодежью, становится лишним. 

В целом, «Квадратура» столь же проста, как «Красный квадрат» Малевича – и столь же насыщена смыслами. Стилизация «раннесоветского» совмещена здесь с тонкой иронией над советской простотой, навсегда оставшейся в ностальгирующем прошлом, раннесоветская простота – с юношеской наивностью, а юношеская наивность – с юношеской влюбленностью. С «любовным настроением», которое должно бы веять на малую с большой сцены БДТ, из спектакля «Месяц в деревне». Но не веет: сдается, виной советский трактор, проехавшийся по тургеневской легкости. Бывает стилизация – и стилизация. Почему-то не дается нам по-прежнему Тургенев и тонкие дворянские чувства. Так даешь Катаева, который пока еще дается!

Пономарев Е. Советский "Месяц в деревне" // Независимая Газета. 2010. 31 марта.

 

 

 

На Малой сцене БДТ имени Товстоногова продолжают вспоминать советский двадцатый век (о новой постановке пьесы "Мой бедный Марат" Алексея Арбузова см. "Ъ" от 20.01). На этот раз пыль сдули с комедии Валентина Катаева "Квадратура круга". Спектакль режиссера Ивана Ставиского посмотрела ЕЛЕНА ГЕРУСОВА. 

"Квадратура круга" — один из первых опытов советского водевиля, сатира на пошлость мещанского быта, хорошо сделанная (даже по бродвейским меркам) лирическая комедия. 

Два приятеля, Вася и Абрам, проживающие в одной комнате, волей случая в один день побывали в загсе. Теперь они делят свои квадратные метры на четверых. В семейный квадрат вписываются два любовных треугольника; сложившиеся было ячейки общества смешиваются и разваливаются. Живое чувство побеждает новую теорию семьи. 

Вася при мудрой поддержке старшего товарища по имени Флавий обретает счастье с идейной женой Абрама Тоней. Сам Абрам — с мелкобуржуазной Людмилочкой. Не сказать, что здесь обошлось совсем уж не без налета антисемитизма, запросто уживающегося с полным отсутствием в обществе национальных проблем. Это теперь ясно: жена с котлетами ничуть не хуже идеологически выдержанной, но безхозяйственной подруги жизни. А на заре советской власти это как минимум укор. 

Вообще, прочли бы пьеску повнимательнее, так за нее в тридцатые можно было бы уже и посадить. Но был еще 1928-ой: заканчивался НЭП, только начиналась первая пятилетка. Да и от Валентина Катаева подвоха никто не ожидал. В тот же год Евгений Петров, родной брат Валентина Катаева, в соавторстве c Ильей Ильфом выпустил "Двенадцать стульев". Так как же было еще и не вставить такую изогнутую родственную шпильку победительному дуэту? Ничего предосудительного, обидного или опасного в пьесе, однако, замечено не было. По части зрительского восприятия в "Квадратуре круга" победили молодость, любовь и беспроигрышная комедия положений. Все это, помноженное на азартную игру актеров, есть и в новом спектакле БДТ. 

Но главное здесь другое. За молодость и бесшабашность здесь главным образом отвечают герои второго плана. Но печальное в комсомольское веселье вкрадывается с первых сцен. C появлением на сцене закутанной в шинель, безмолвной, как будто бесполой девочки Саши (Юлия Дейнега). Пионерский салют у нее вместо слов — на все случаи жизни. Тоня в очень четком исполнении Марии Сандлер выглядит героиней трагической, ее удел — не крах любовной лодки, как минимум крах идеалов. Вообще спектакль Ивана Ставиского требует от зрителя ретроспективного воображения и попытки интеллектуального монтажа. В противном случае и эта "Квадратура круга" остается бульварным спектаклем, в котором маленький актерский оркестрик забавно играет то ли вальс, то ли похоронный марш. 

В центре комнаты садовая скамейка. Стены собраны из отпечатанных на ткани советских газет, плакатов двадцатых годов, театральных афиш. Неприятно мигает наивно спрятанная под абажур слепая лампочка. На игру актеров накладывается свет и стрекот кинопроектора. Таким образом герои "Квадратуры круга" становятся персонажами советской истории. В финале они выстраиваются под маленьким абажуром на фоне красного флага. На экране в глубине сцены показывают документальные кадры, массовые фотографии удивительно одинаковых людей. Школьные, тюремные, военные. Эксперимент по созданию не только новых семейных отношений, но и нового человека проводился на живых людях. Комедия положений превращается в трагедию жизни. 

Герусова Е. Пессимистическая комедия: "Квадратура круга" в БДТ имени Товстоногова // Коммерсантъ. 2010. 22 марта.

 

 

 

На Малой сцене БДТ выпускают водевиль «Квадратура круга» — едва ли не единственное советское произведение в этом жанре, сохранившееся в памяти народной.

Автор «Квадратуры» Валентин Катаев — фигура, мягко говоря, неоднозначная. Человек, написавший «Сына полка» и «Белеет парус одинокий» и, в общем-то, не сильно выделявшийся среди коллег по соцреалистическому цеху, он только дважды стал знаменитым на весь мир. Один раз — в конце жизни, в 1978 году, когда в «Новом мире» был опубликован катаевский, условно говоря, «литературный роман» (по аналогии с «Театральным романом» Булгакова) «Алмазный мой венец». Поэты и писатели 1920-х выведены там под вымышленными, но очень образными именами (Маяковский — Командор, Зощенко — Штабс-капитан, Мандельштам — Щелкунчик, Пастернак — Мулат etc.), язык отличается удивительной свежестью, а истории — правдивостью. И это один из тех немногих текстов, по которым можно изучать атмосферу времени. Второй (а точнее, первый) текст, принесший автору славу и признание, написан как раз в 1920-е: водевиль «Квадратура круга» еще тепленьким поставили в главном театре страны, МХАТе, а потом и по всему миру, включая Америку. Еще бы: комната в коммунальной квартире, а в ней — две пары молодых людей, которые никак не могут разобраться в своих чувствах, отчего возникают бесконечные путаницы и смешные положения. Водевиль этот — одна из последних страниц легкости и безыдейности в истории советской литературы. 

Впрочем, именно тут режиссер Иван Стависский и разглядел драматизм. Для него это — легкость на грани национальной катастрофы. Он как минимум предлагает задуматься, что будет с этими молодыми дурачками, уверенными, что родились в самой свободной стране мира, десять-двадцать лет спустя. 

В спектакле занята молодежная команда БДТ — Юлия Дейнега, весьма убедительно сыгравшая Верочку в спектакле «Месяц в деревне» на Большой сцене, Мария Сандлер (экстравагантная «пиковая дама» в спектакле самого Стависского), Семен Мендельсон, Андрей Аршинников, Руслан Барабанов (номинированный на нынешнюю «Золотую маску» за роль Беляева в том же «Месяце в деревне»). Режиссерско-педагогическая работа с молодежью — конек Стависского, он грамотный и четкий постановщик, хотя большинству его спектаклей явно не хватает остроты как на уровне формы, так и на уровне идеи. Это всегда больше игра, чем высказывание о наболевшем. Тем интереснее задача, поставленная им себе при работе над «Квадратурой», — заглянуть в близкое будущее страны.

Зарецкая Ж. Теория относительности // Вечерний Петербург. 2010. 5 марта.

Художественный руководитель театра – Андрей Могучий