Туш Шарко // Театральный Петербург. 2009. 1-31 мая. №9-10

14 мая Зинаида Шарко отмечает день рождения. Своего возраста она никогда не скрывала, так что кто хочет - посчитать легко. Накануне юбилея с великой актрисой встретилась Татьяна ТКАЧ.

Татьяна Ткач: — Зинаида Максимовна, актерским делом вы занимаетесь более шестидесяти лет; как сказывается профессия на вашей жизни?

Зинаида Шарко: — Артист — просто профессия, такая же, как врач, педагог, ра¬бочий... Мне думается, никакой разницы нет: люди есть люди.

Просто профессия накладывает некие отпечатки. Но когда я бываю в каких-то местах, где меня не знают, никому в голову не приходит, что я актриса — значит, не отличаюсь от нормальных людей.

Т. Т. — Тем не менее, вы не хотели, чтобы сын пошел по вашим стопам, хотя теперь Иван Игоревич Шарко — уважаемый в театральном мире человек. 

3. Ш. — Костьми готова была лечь, только бы не стал он актером. Но он все-таки пошел в Театральный институт — к счастью, на постановочный факультет. Сейчас делает декорации для нашего спектакля «Кошки-Мышки», по сценографии Эдуарда Кочергина (премьера на Малой сцене БДТ - 20 мая).

Внучка моя, Маша, тоже в детстве меч тала быть актрисой. Но поступила на театроведческий, теперь служит в сфере бизнеса. Куда подастся правнук Ванечка покажет время.

Т. Т. — И все же, в чем особенность актерского существования? 

З.Ш. — Мы, актеры, живем вообще-то в замкнутом пространстве: в театре. Когда много ездим, я устаю: в поезде — вместе, в гостинице — вместе, на сцене — вместе. И если это подолгу, очень устаю. Необходимость постоянного общения просто утомляет. Возвращаясь, говорю внучке, что устала долго работать «кловуном», когда все время надо улыбаться, улыбаться... Я люблю прийти домой, чтобы меня никто не видел, ежеминутно себя не контролировать. Мы же друг у друга на носу! Посмотрите, ведь у нас молодые девочки — гримеры, костюмеры, за которых я особенно переживаю — даже не имеют возможности на стороне личной жизнью заняться: они все время тут, в театре. Так что все мы в замкнутом пространстве. Таковы условия.

Т. Т. — А есть ли потребность как-то подытожить свой огромный опыт в канун юбилея?

З. Ш. — Я живу, как живу. Вот и все. И что-то обобщать — для меня слишком большая философия. Если же приходит что-то извне, то смотреть с пятью плюсами, а не с одним минусом.

Т. Т. — И какие «плюсы» вы накопили? В институте вам посчастливилось учиться у легендарного театрального педагога, Бориса Вулъфовича Зона... 

З. Ш. — Борис Вульфович Зон поразил меня тем, как талантливо умел он выбирать учеников (чего, как мне кажется, напрочь лишены нынешние педагоги). Ведь приехали мы с Эммой Поповой из дальних мест: я из Чебоксар, а Эммочка Попова, ставшая потом великой русской актрисой, из какой-то глухой деревеньки Новочеркасской области. Почему же он обеих нас взял? Такие ленинградские красотки поступали, что все просто дивились! А он выбрал именно нас. И мы стали любимыми ученицами, потом — любимыми артистками. У него был поразительно цепкий глаз на одаренного человека. Почему никогда не стану преподавать? Да потому, что видела педагога от Бога. Мы все были его детьми. Он занимался не только нашим профессиональным воспитанием, но и человеческим; если хотите, гражданским тоже. Всем лучшим в себе я обязана Борису Вульфовичу Зону. Нас с Эммой он приглашал домой шаляпинские пластинки слушать. Он терпеливо влюблял меня в Ленинград.

Т. Т. — Влюблял в Ленинград? 

З. Ш. — Сначала говорил: Зинуша, пойди в Летний сад, понаблюдай за скульптурами, и с той, что больше всех понравится, сделай актерский этюд. Стараясь как можно лучше выполнить задание, я изучила там все — фигурки эти мне стали как родные. Так он меня приручил, приобщил к Летнему саду. Потом сказал, чтоб я сходила в Русский музей, указав, в какой зал, и принесла ему этюд по мотивам впечатлившей меня картины. Я сходила, куда он направил. Потом в другой, третий — так постепенно, исподволь Зон помогал знакомиться с историей живописи. А затем предложил пойти в Эрмитаж — такой-то, такой-то залы — я и с Эрмитажем потихоньку познакомилась. То вдруг говорит: «Зинуша, у меня есть билеты на открытие сезона в Большом зале филармонии, я тебе предлагаю пойти. Сходишь?» Дело в том, что в Чебоксарах у нас была филармония, где по субботам и воскресеньям устраивали танцы. Как отличнице учебы, одной из лучших учениц Чебоксарской женской школы №1, мне было неприлично туда ходить. Если б мы узнали, что кто-то из девочек там бывает, нам здороваться с ней нельзя было бы, да и представить трудно, что мы могли знать друг друга. И когда Борис Вольфович предложил отправиться в Филармонию, я подумала: «Что ж за провокация?! Мы вроде бы друзья, как можно такое неприличие предлагать?» Собравшись с духом, выпалила: «Это меня не ин-те-ресует!». Борис Вульфович ничего не понял. И на второй день вновь обратился с этим предложением, правда, уже пояснив; «Понимаешь, у меня Нина Александровна заболела». А Нина Александровна - его жена, красавица-артистка. Тогда я поняла, что меня ждет нечто серьезное. И пошла.

И там я погибла! Кода увидела этот красивейший зал, блистающие люстры, обмерла. Шел сорок седьмой год, все жили трудно, а публика ходила в вечерних туалетах, чудом сохранившихся в войну, нарядно одетая. Исполняли «Пер Гюнта» Эдварда Грига. Я чуть не потеряла сознание — от красоты, великолепия, от чудесного оркестра. Пер Гюнта тогда Лев Колесов играл. В общем, все произвело на меня неизгладимое впечатление. Таким вот образом Борис Вульфович нас образовывал — я бы сказала даже, создавал. С утра до ночи он занимался нами. Когда кончались занятия, приглашал домой, слушать выдающихся исполнителей. Мы чувствовали его ежеминутную заботу. Когда я узнаю, что преподают какие-то знаменитые актеры, режиссеры, для студентов которых появление мастера является большим праздником, то этого не приемлю.

Т. Т. — Вы сразу попали в число любимиц Зона?

З. Ш. — У нас на курсе была эмблема — колокольчик, который вручали лучшему студенту. На первом курсе его получила Эммочка Попова, на втором — я, на третьем — Эммочка, а на четвертом, выпускном уже дали мне. Учиться мне было интересно, причем безумно интересно. Мне было важно (научил меня этому Борис Вульфович) чувствовать себя персонажем. До сих пор не понимаю, когда, играя или репетируя, говорят о своем персонаже «он» или «она». Помню, на первом курсе, после того, как мы с Лешей Розановым сделали маленькую сценку, этюд (он Пушкина показывал, а я — Арину Родионовну), и стали обсуждать, я сказала «мой Сашенька», Борис Вульфович тут же прервал нас: «Стоп! Обратите внимание, я ставлю Зине пятерку, потому что она рассказывает о своем Сашеньке. А нам тогда было по восемнадцать лет — я уже в роли была. Это стало первым уроком того, что я, артистка, являюсь персонажем, и все происходящее воспринимаю через роль.

Т. Т. — Неужели учеба шла гладко, без душевных травм и разочарований? 

3. Ш. — Нет, конечно. От многого приходилось мучительно избавляться. В Чебоксарах был театр, но я отравилась кино, когда показали фильм «Без вины виноватые» с Аллой Константиновной Тарасовой. Посмотрев картину в десять утра, уйти не смогла, осталась на следующий сеанс — в двенадцать, потом — в два, четыре, шесть, восемь, десять... В школе меня не было три дня — правда, педагоги не волновались, зная, что Зина где-нибудь при деле. После трехдневного просмотра я от Аллы Константиновны Тарасовой вовсе потеряла голову. Имея нормальный музыкальный слух, я стала интонировать речь, подражая Тарасовой. Причем в юности я была просто безразмерной девочкой, так как взращивалась на картошке (за один присест могла съесть громадную сковородку). Глядя на мои невероятные объемы и слыша при этом певучие интонации Аллы Константиновны Тарасовой, все смеялись. И во всех этюдах, сценах, которые делала, я подвывала под Тарасову. Как потом сказал мне Владислав Станиславович Андрушкевич, наш второй на курсе педагог, Зон даже хотел поначалу меня отчислить. Но когда чуть позже занялись работой над баснями, и я прочла басню «Осел и филин» — раздался смех. Учившиеся параллельно с нами режиссеры (Владимир Вольгуст, Зиновий Корогодский, Оскар Ремез, Давид Карасик, Станислав Клитин) расхохотались и зааплодировали. Я ничего не поняла — почему они смеются? А Зон говорит: «Что ж ты так долго скрывала, что ты комедийная артистка?!» Но я же героиня! Зон твердит: «Ты характерная артистка!» Узнав об этом, решила сама из института уйти, убежденная в том, что я героиня. Андрушкевич стал убеждать меня остаться: «Ну, Зина, что ж ты так! Знаешь, какие бывают великие характерные актрисы...» Я упиралась: не знаю и знать не хочу! Великая — одна: Тарасова. Он начал приводить в пример фамилии прославленных актрис: «В конце концов, Раневская тоже характерная!» Вот тут я обиделась: «Что?! Я буду всю жизнь говорить — Муля, не нервируй меня?! Тогда я вообще не останусь в театре!»

Т. Т. — Как же удалось избавиться от подражательства?

З. Ш. — Какие гадости Зон про Тарасову говорил! Я плакала от обиды, будто мне они адресовались. Но в конце концов, вылечили меня от «заболевания кумиром». Со мной началась кропотливая работа. Наш педагог Клитин со мной перебирал несуществующий, воображаемый рис. Сижу, сижу, все сижу, перебираю... А я ведь наизусть знаю весь репертуар Тарасовой, Ермоловой — а тут рис, кладу зернышко к зернышку... Так после уроков меня заставляли заниматься беспредметными этюдами на память физических действий. Уж не знаю, что за система такая была, но, наверное, помогло, все ж таки стала актрисой. 

Т. Т. — Переход от одного учителя к другому, от Зона к Товстоногову, был труден? 

3. Ш. — Не знаю. Непросто говорить, чему научил Георгий Александрович Товстоногов. Всему. С ним проработала я тридцать три года. Это сейчас мы знаем о его величии, а тогда не понимали, что работаем с гениальным режиссером, с ним выпускаем великие спектакли. Для нас это была работа, поиски... провалов не помню. Счастье какое-то. 

Т. Т. — Актрисам в какой-то мере присуща ревность — прежде всего, конечно, профессионалъная. В работе с Товстоноговым у вас не возникало этого чувства? 

3. Ш. — Вы понимаете, я жизнь прожила в театре Товстоногова, и он как-то так организовал нашу жизнь, и актерскую, и человеческую, что чувства ревности у нас не было. Никогда. Мы все — посмотрите, какие разные: Доронина, Попова, Макарова и Ольхина — мы все играли, все были заняты, радовались друг за друга. В начале сезона непременно шили новые туалеты: ой, как у тебя красиво, а у тебя... Зависти не было. Наверное, так организовал Товстоногов свой театр. Поэтому мне это чувство непонятно.

Т. Т. — В театре и кино вам довелось работать со многими режиссерами, среди которых были рядовые профессионалы и даже ремесленники. Приходилось ли вам усилием воли заставлять себя им подчиняться?

З. Ш. — Во мне заложено изначальное понимание того, что я артистка, а передо мной режиссер. Просто по положению в театре он ведущий, руководящий. Теперь-то знаю, что, какой бы он ни был, я от него что-нибудь да возьму. Я от кого угодно готова брать — может, эгоистка в каком-то смысле. Даже если мне надоело, буду часами слушать. Одной режиссерше как-то говорю: «Ты рассказывай, рассказывай, может, я за что-нибудь зацеплюсь». Вот она все говорит, говорит, а я — раз, и что-то для себя схватила, поймала... и взяла на вооружение. Так что таким методом пользуюсь. А выстраивать роль сама я просто обязана. На том строились и наша работа с Товстоноговым. Если понимаю, зачем играю, о чем играю, кто я, тогда и ему со мной легко, и мне самой просто выстраивать жизнь своего персонажа. При создании внутренней жизни нельзя никогда ни на кого полагаться. Другое дело, если режиссер поможет мне в том, что я не понимаю, подскажет. Но обязанность актера — самому выстраивать роль. Нельзя же «голому» приходить на репетиции. А режиссурой в чистом виде никогда не пыталась заниматься — совсем другая профессия. Вообще, считаю, что я — счастливый человек. Как это ни странно, в кино меня плохие режиссеры не приглашали. И в театре я встречалась только с замечательными партнерами.

Т. Т. — У вас были разные периоды творческой жизни. Чем заполняли периоды затишья, когда приходилось ждать роли? 

З. Ш. — Все равно всегда работала. В «Приюте комедианта» — у Юрия Томошевского, потом там же — у Виктора Минкова. Много выступала. Соглашалась на любые предложения. Делала свои программы — чтецкие, поэтические. У меня был спектакль «Очам души твоей...» по письмам, «поэзам» и «романсам» Игоря Северянина. Как та лягушка, которая попала в молоко и, бултыхаясь, взбивала — и получилось масло. Без работы никогда не сидела. Была в «Приюте» «Владимирская площадь» Людмилы Разумовской, где я играла с Александром Демьяненко, потом Кормилица в «Антигоне» Жана Ануя, сыграла цыганку Татьяну Демьянову в спектакле Геннадия Тростянецкого «О вы, которые любили...», посвященном памяти Пушкина... Были и антрепризные постановки — к примеру, «Голубки»; в «Старой деве» играю до сих пор. Да много чего. Сиднем сидеть себе никогда не позволяла.

Т. Т. — Дважды вам выпало сыграть актрис: Сару Бернар в спектакле «Она бросает вызов» по пьесе Дж. Маррелла «Смех лангусты» на сцене «Приюта комедианта» и Сесилию Робсон в харвудов-ском «Квартете» БДТ. Самоанализ через роль – человеческий, профессиональный – вам был интересен?

З. Ш. — Меня не профессия волновала. Пьесу о Саре Бернар раза три мне в жизни подсовывали — я отказывалась. Согласилась, когда поняла, что могу сделать что-то сама. Об этой великой актрисе я много читала — все, что в пьесе было написано о ней на сцене, куски ее ролей, яJ вычеркнула: нельзя играть актрису (это ноглость), надо играть человека. Сара Бернар столь богатая личность, что если -.удалось хотя бы малость этого передать, я не зря играла. А в «Квартете» вообще о профессии как таковой речь не идет. Она просто обозначатся. Мы же там пребываем в доме для престарелых. В «Квартете» меня не профессия актрисы интересует — человек.

Т. Т. — Когда играете «Квартет», свой личный опыт учитываете? 

З. Ш. — Понимаете, каждый ведь себя вкладывает в то, что играем. Работая спектакль, нажимаем на свои собственные кнопочки. Поэтому Георгий Александрович Товстоногов никогда не признавал двух составов. Если он ставил с Евгением Лебедевым, то это был такой герой, как Лебедев, если с Владиславом Стржельчиком — то такой, как Стржельчик, с его внутренним миром. Он не понимал, как можно сделать спектакль с двумя разными артистами.

Т. Т. — В «Квартете» есть замечательная сценя, когда вы погружаетесь в сундук. Это ведь сундук памяти?

З. Ш. — Наши актерские судьбы совпадают с судьбами наших героев. Нам не надо было придумывать их биографии: это же ты, только, слава тебе Господи, не в Доме престарелых. Ведь с Кириллом Лавровым мы почти пятьдесят лет дружили и играли, с Олегом Басилашвили — чуть меньше. Сколько раз мы выходили вместе кланяться! А когда сундук мы открываем... Понимаете, у нас был любимый спектакль, где мы играли и с Лавровым, и с Басилашвили — и вдруг однажды мне дают как реквизит, чтобы бросать какие-то тряпки, мое платье из «Трех сестер». Я заплакала — настолько это платье для меня дорого. Когда мы открываем сундук, и там лежат какие-то вещи, то мы играем, что это наши костюмы, костюмы, в которых мы жили на сцене, играли, плакали, страдали двадцать лет назад.

Т. Т. — А прошлое никуда не уходит? 

З. Ш. — Все остается. Конечно же, все остается! Ну как я могу забыть... Таню Доронину? Когда ее вижу — она же моя Маша из «Трех сестер»! И никуда от этого все равно не денешься.

Т. Т. — Прежде всего вы театральная актриса, но на счету у вас не один десяток фильмов: снимались у Ильи Авербаха, Виталия Мельникова. Что для вас кино? 

З. Ш. — Просто другая сторона жизни. Некоторые, бывает, не любят кино, а я люблю. К тому же у меня так получилось, что не было резкого перехода от театра к кино, а многие боятся камеры. Я ведь очень много сыграла спектаклей у нас на Малой сцене, где зритель сидит почти рядом. И тогда уже возникал крупный план — так что разницы большой нет. Наверное, поэтому с кино особых проблем не возникало.

Т. Т. — Пожалуй, первой вашей серьезной работой в кино стал фильм Киры Муратовой: вы сыграли главную роль в картине «Долгие проводы». В чем особенность этого опыта?

З. Ш. — Меня ведь до нее никто не снимал: на «Ленфильме» только пробовали, и дальше проб дело не шло. Да и я съемками не очень интересовалась. Помню, на одной из проб один выдающийся оператор сказал режиссеру: «Ну что ты на этой Шарко зациклился? Мне на нее три часа свет надо будет ставить. Приведи любую смазливую девчонку с улицы, и я тотчас из нее Любовь Орлову сделаю». Тогда я поняла, что с кино

У меня дело кончено. И вдруг! Уже было мне тридцать девять лет, как получаю телеграмму из Одессы, где сообщалось, что меня вызывают к Кире Муратовой на съемки фильма «Долгие проводы». Так что Кира меня, собственно, и открыла.

Т. Т. — Прочитав сценарий, сразу откликнулись на историю матери и сына? 

З. Ш. — Кира жила тогда в гостинице «Советская». Пришла я к ней, она дала сценарий. Я спустилась вниз, тут же, присев на лавочку, прочла его.Опять поднялась к ней. В номере у нее сидела сценаристка Наташа Рязанцева. И сказала им: «Такое впечатление, что вы под кроватью у меня установили магнитофон и записывали все то, что у нас в доме с сыном происходит». Поэтому играть-то ничего особенного не надо было. Слова буквально те же самые в сценарии были. Как только наткнусь на знакомую фразу, так у меня слезы на глазах.

Т. Т. — Фильм двадцать лет пролежал на полке. Когда вы его посмотрели, что-то новое в нем открыли для себя? 

З. Ш. — Я посмотрела его сразу. Причем, тогда уже слава прошла об этом фильме. Хотя он не вышел на экраны, кое-кто видел его. И Товстоногов поинтересовался, нельзя ли показать нам «Долгие проводы». Выяснилось, одна-единственная копия сохранилась. И вся труппа пошла смотреть, в том числе и Георгий Александрович. Вдруг я с изумлением увидела, что идут кадры, а внизу каждого — титр, где написано то, что я говорю. Выяснилось, что единственная копия, которая сохранилась — для глухонемых; все остальные стерли.

Т. Т. — А что вы испытывали, глядя на экран?

3. Ш. — Всегда смотрела и смотрю на себя с мыслью о том, какая я уродка.

Т. Т. — Вам не бывает страшно возвращаться в прошлое? Сейчас репетируете «Кошки-Мышки» по пьесе Эркеня — спектакль с успехом шел на Малой сцене много лет назад, и вот теперь в БДТ решено возобновить его к вашему юбилею. 

3. Ш. — Но я ж себя там не вижу! А то, что видят другие, меня не пугает. Да и чувства теперь совсем иные. По-другому я репетирую, все другое. Все другое.

Т. Т. — Ваши героини излучают радость - порою кажется, что даже в большей степени, чем во времена вашей молодости: Эржебет Орбан в «Кошках-Мышках», а в «Квартете» — Сесилия Робсон, которая, словно бабочка легкокрылая, одета в яркий, воздушный, как и сама она, наряд. Как вы считаете, «легкомыслие — милый грех»?

3. Ш. — От характера, от индивидуальности человека зависит. Я предпочитаю находить радость во всем, в чем можно.

 

Ткач Т.

Художественный руководитель театра – Андрей Могучий