Прабабушка-вампирша.Зинаида Шарко не хочет жить в ХХI веке // "МК" в Питере. 2003. 11июня

Ее называли «Мисс лучшие ножки Петербурга». Двое мужчин, которыми бредило все женское население бывшего Союза (Владимиров и Юрский), были у ее ног. Выбирая между такими «глыбами», как Акимов и Товстоногов, отдала свой талант на тридцать три года в надежные руки последнего. Она и сейчас, бесспорно, неотразима, но никак не женщина-вамп. Недавно народной артистке предложили за бешеные деньги сыграть… главную вампиршу. «Мой маленький Ванечка будет думать, что его прабабушка пьет из людей кровь?!» — пришла в ужас Зинаида Шарко.

 

— Зинаида Максимовна, какая сейчас в жизни самая большая радость?

— А для меня сейчас сама жизнь — большая радость. Совсем недавно перенесла серьезную операцию. Сейчас все воспринимаю будто заново. Вот, опять артисткой стала. Представляете, меня оперировал Николай Симонов, сын великого артиста. И когда родственники заволновались, что я через два месяца собралась выходить на сцену, он сказал: пускай, это ее жизнь. Инна Чурикова уверяет, что я никогда так хорошо раньше не играла. Симонов сказал моему сыну, что не знает, как я все это время жила, и еще бы полтора месяца и… А меня интересовал только один вопрос: когда смогу выйти на сцену? Театр — единственное, что меня держит из последних сил. 

— Но, увы, не БДТ, в котором работаете уже 47 лет, но в последнее время редко появляетесь на сцене. 

— Как Товстоногов ушел от нас пятнадцать лет назад, играю в БДТ только кормилицу в «Антигоне» да в «Кадрили» — вместо Вали Ковель. Я везде, только не в своем театре.

— Про Товстоногова вы всегда говорите «33 года счастья». Но не безоблачного?

— Нет, конечно. Началось с того, что я на него… смертельно обиделась. Мне предложила работу Лидия Атманаке, которая создавала новый коллектив по принципу театра миниатюр Райкина. Восемь ролей и поездки по всему Союзу целых три года. Спектакль ставил Товстоногов — это имя тогда мне ничего не говорило. Впечатление произвел ошеломляющее: какой-то фейерверк! Он тоже проникся: «Вы мне нравитесь — сразу берете быка за рога». Предложил две роли в Театре Ленинского комсомола. Но бросить свой коллектив я не могла. А когда вернулась, оказалось, что на мое место взяли актрису. Тогда я «вычеркнула» Товстоногова, засобиралась в Москву. Но мой наставник Борис Вольфович Зон не пустил: зря, что ли, делал из провинциалки ленинградскую актрису. Отправил меня к Акимову, у которого и задержалась на четыре года. 

— Акимов ведь страшно ревновал, когда вы уходили потом к Товстоногову? 

— Они просто друг друга не любили, хотя признавали. Когда Акимов умер, Товстоногов сказал: «Ушел последний интеллигент». Премьера «Пяти вечеров» стала событием в масштабе страны, и Николай Павлович мне звонил со словами восхищения, но отметил, что ему не хватало в спектакле белых ночей. Вот этим они отличались. В пьесе Володина была зачуханная коммуналка, которую Товстоногов создал: висела мерцающая лампочка, падало корыто, по всей квартире звучало радио. А Акимову нужна была эстетика белых ночей. На прощанье Акимов сказал: «Хочешь всю жизнь ходить под знаменами?» Николай Павлович меня очень ценил: в течение двух лет театр мне снимал номер в гостинице. Но при этом я ничего у Акимова не играла. Однажды возмутилась: «Почему вы меня не занимаете?» — «Потому что если я Гале Короткевич скажу встать на голову, она это сделает, а ты спросишь — почему».

— А у Георгия Александровича вы не спрашивали — почему?

— Он не доводил до этого вопроса. Когда мучилась с «Тремя сестрами», предложил сыграть капитана тонущего корабля. И все понятно! Однажды прочла его подробнейший разбор первой сцены доктора Астрова с няней. Он нам с Кириллом Лавровым ничего ведь не говорил! А в конце написано: «Я рассказал, как надо разбирать эту сцену, но если артисты сами это делают — обязанность режиссера им не мешать». Поскольку мы все долго у него работали, часто бывало, что ему просто не нужно было мешать. Случались и споры, крики, ругань, особенно с темпераментным Стржельчиком. Но ни в одной стенограмме репетиций артистка Шарко не задает ни одного вопроса. Иногда казалась себе совершенно бездарной и сокрушалась: зачем только пошла в актрисы, я ведь прекрасный садовод. Могу заставить любой цветок зимой расцвести. И портниха хорошая. Однажды по случаю выступления в Филармонии Ван Клиберна сшила специально платье из «леопардового» бархата, так жена одного пианиста уговаривала его продать за любые деньги. Для спектакля «Когда цветет акация», где из бездомовской девчонки я превращалась в мисс-красоты, художник Мандель придумал платье, которое мне не шло. За ночь перед общественным просмотром сшила ситцевое — и в нем играла. Как-то соорудила потрясающее платье из шифона. В голову не приходило, что надо под него одевать комбинашку. Когда вышла на сцену, Товстоногов шепнул Манделю: «Как там у Пушкина: “В России не сыщешь две пары стройных женских ног”? И зачем ехать в Париж, вот можно на Зину посмотреть!»

— Да было и перед кем пофорсить в товстоноговском БДТ! 

— Сильное потрясение было у моей подруги Эммы Попововй, когда она впервые пришла на сбор трупы. Один за другим входят: Стржельчик, Копелян, Лавров, Басилашвили, Смоктуновский, Юрский, Медведев, Лебедев. Зайка ко мне прижалась: «Ой, Гуля! Как же вы тут живете, у меня же глаза разбегаются!» Я-то из «первого товстоноговского призыва», уже была замужем, так что эта проблема не волновала. Но что касается партнеров на сцене, сама себе завидовала. Ближе всего были Лавров и Луспекаев. Паша единственный в театре, кто кроме Лебедева называл Товстоногова на «ты» и Гогой. Помню, как он нависал тучей над режиссером и что-то доказывал. Играл Горького, Грибоедова, Пушкина — до запятой был точен в тексте.Однажды Басилашвили спросил, как он работает над ролью, Пашка пожал плечами: «Олежек, слова хорошо знать надо». Луспекаеву действительно достаточно было хорошо знать слова, остальное все включалось. Такой безалаберный мужлан, бандит, он был на самом деле очень нежным человеком. Однажды его на один спектакль ввели вместо Севы Кузнецова в «Пять вечеров». В самый ответственный момент во время паузы он мне шепчет: «Рыбонька моя, не волнуйся, я тебя не подведу!» Дорогого стоит эта партнерская ответственность. В «Четвертом» он играл в одной сцене легионера так, что никого рядом не оставалось, — каждый раз по-разному и с такой болью. Для героя Пашка придумал медальон, который ведь никто не видел: своими ручищами вставил туда крошечную фотографию неизвестной девушки, за которую он умирал. Когда ставили «Скованные одной цепью», Луспекаев с больными черными ногами и уже немолодой Копелян связывали друг друга тряпкой и, чтобы выйти на репетицию (не на спектакль!), бежали вдвоем четыре этажа! При всей серьезности отношения всякие каверзы не исключались. Все в театре знают, что я очень вхожу в образ: приезжаю раньше, со мной уже нельзя разговаривать. Во время любовной сцены Копелян протягивает ко мне руки, я опускаюсь на него, в это время гаснет свет, я быстро поднимаюсь на второй этаж. И тут Луспекаев шепчет: «Ну что, успел?» Я возмущена, что меня выбили из образа: «Дурак ты, Пашка!» А он: «Пашка-то дурак, а Ефим ленивый, потому что Пашка бы успел». 

— Неужели не было дамских интриг в «террариуме творческих единомышленников»?

— Зависти и интриг среди женщин в миллион раз меньше, чем у мужчин. Мы все радовались успехам друг друга, ходили на все премьеры, где не были заняты. Когда поступала в БДТ, пугали: Ольхина сожрет. Примадонна в двадцать один год была уже заслуженной артисткой и лауреатом Сталинской премии. А нас посадили в одну гримерную — и мы подружились. Она всегда играла роли в мехах и жемчугах, а я в драных тапках и лохмотьях. Она — королеву, я — маленькую разбойницу. Никаких разногласий! И по комплекции тоже. Ее у нас звали, извините, царь-попа, а я была худющая (кстати, фигурой обязана ленинградскому «климату»: в институт приехала бомбочкой, ели-то одну картошку). А как однажды поступила Усатова? Нина начала репетировать «Дворянское гнездо», и вдруг режиссер понял, что для роли тетушки я больше подхожу, чем она. Стал было рассыпаться в извинениях перед артисткой, а та: «Кого вы хотите назначить вместо меня? Шарко? Как хорошо! Она так мало играет». Единственно с кем были сложности — с Дорониной. Во время репетиции «Трех сестер» Товстоногов объявил перерыв и попросил остаться нас вдвоем: «Ваши личные взаимоотношения меня не волнуют, но того, что по сцене вместо двух любящих сестер ходят две врагини, не допущу ни я, ни Чехов!» И тут меня прорвало: «Как же вы, большой художник, не видите, что она, войдя в дом, за минуту обхамила Вершинина, Соленого, меня, Ирину, у которой сегодня именины! Жаль, что Антон Павлович не написал это, я бы ее с лестницы спустила!» Таня тут же подала заявление об уходе. Товстоногов меня вызвал: «Я затеял этот разговор ради вас. Она-то без партнера сыграет, а вы не сможете!» (Это правда, я и сейчас не люблю играть Сару Бернар, потому что там практически одна.) Как уж ее увещевали, не знаю. Утром в начале репетиции Доронина обратилась ко мне сначала через Товстоногова по имени-отчеству, а к концу — по имени и напрямую. Потом мы даже подружились. Она говорила: «Я всегда тобой любовалась. Когда еще здесь не работала и смотрела “Пять вечеров”, первой аплодировала!» Женя Ледебев привез бочонок молдавского вина, после спектакля пригласил нас в гости, и мы так объяснялись друг другу в любви, что даже штору сорвали. «Приходи ко мне, — совсем растаяла Таня, — посадишь цветы на балконе». Но ее ненадолго хватило. Невозможный человек, причем она сама от этого страдает. 

— Ну а в жизни мужчины тоже, по-вашему, хуже женщин?

— Не случайно же я одна с 1968 года! С обоими мужьями прожила по семь лет, оба ушли не к другим женщинам, а к мамам. Не дожидалась, пока меня оставят — выгоняла сама. Интересно, что мы дружили (и дружим) с будущей женой Юрского Наташей Теняковой. И с Алисой (Фрейндлих, второй женой Игоря Владимирова. — М.П.) в нормальных отношениях. Одна романтическая история длилась тридцать лет. У всех вокруг было ощущение, что у нас серьезный роман, писали друг другу письма, а он всего лишь имел неосторожность однажды поцеловать меня в лифте. Потом поняла, что все про него нафантазировала. После большого опыта общения с мужчинами могу сказать, что они все — люди с другой планеты, причем какой-то плохой для меня. Единственный мужчина с моей планеты — сын. Хотя и с ним были тяжелые моменты: в четырнадцать лет захотел к папе. Сценарий «Долгих проводов» Киры Муратовой просто списан с моей жизни. Когда в перерывах между съемками приезжала домой и у нас возникали скандалы, он был убежден, что я на нем репетирую, хотя это было чудовищное совпадение. Позже Ваня сообразил, чего мне стоило воспитывать его одной, появились любовь и преданность. Счастлива, что не пустила ни сына, ни внуков в актерскую профессию. Ваня — директор театральных мастерских. Маша, внучка, работает осветителем у меня в антрепризе. Как-то спросила ее мнение о новом спектакле в БДТ. Она вынесла вердикт: «Отвратительное освещение в первом акте!» Младший внучок совсем другой, он на юрфаке. Все хорошо, жаль только, что им и маленькому Ванечке придется жить в XXI веке.

— Чем же новый век вам не угодил?

— Я здесь многое не принимаю. Два месяца была прикована к телевизору и поняла, что у нас идет сознательная дебилизация нации. Открываются новые «окна», и все почему-то борются за какой-то миллион. У меня шок от того, что в Петропавловской крепости открыли ресторан со стриптизом. Когда в 1965 году мы были на гастролях в ГДР, наш сопровождающий рассказывал, что американцы предложил Германии сумму трехгодового немецкого бюджета, чтобы им позволили открыть дансинг на территории Бухенвальда. И немцы… отказались. А у нас сейчас жажда наживы убила чувство собственного достоинства. Уж лучше я совсем не буду играть, чем превращусь в прабабушку-вампиршу и буду пугать детей! 

 

Марина ПОЛУБАРЬЕВА

Художественный руководитель театра – Андрей Могучий