Зинаида Шарко: Роль, не политая слезами, не кончается хорошо // Культура. 2004. 20-26 мая

Творческая судьба легендарной ленинградской актрисы Зинаиды Шарко неожиданно закольцевалась "гастрольным сюжетом". Когда юную Зиночку Шарко позвали в театр при Ленконцерте, ее соблазнило не обилие ролей и не имя молодого режиссера, которого звали Георгий Товcтоногов, а возможность объездить за год массу городов: от Одессы до Хабаровска, включая Урал и Молдавию. Так оно и было.

Сегодня, по иронии судьбы или по счастью, Зинаида Максимовна ШАРКО, раз в пять лет празднующая свои юбилейные даты, колесит по тем же городам, по тем же дорогам, что и 50 лет назад. "Я обожаю ездить! Мне не важно на чем. На драндулете, на самолете. Лучше на драндулете. На гастролях в Америке я не могла простить Инне Чуриковой и Саше Михайлову, что они заставили меня летать самолетом, а не ездить микроавтобусом. Они-то видели Ниагару, а я нет! Но на следующих гастролях, с другим спектаклем, я уж на Ниагаре побывала. Однажды самолет приземлился не в Бельгии, а в Голландии, и мы проехали всю страну. Замечательно, что не там приземлились!"

 

Есть легенда: когда послевоенная провинциальная абитуриентка Шарко поступала в Театральный институт к знаменитому Б.В.Зону, на экзамене ее попросили изжарить воображаемую яичницу. Она аккуратно разбила воображаемые яйца на воображаемую сковородку и чинно удалилась из аудитории. А через секунду ворвалась обратно с криком: "Посолить забыла!" Такова с самого начала была ее вера в театр, во все, что она делала, - яростная, азартная, до конца. Она никогда не забывает посолить роль и слезами, и юмором. "Ну как там Зина?" - спрашивал главный режиссер ее жизни Георгий Александрович Товстоногов, когда от всех репетиционных неудач "Пяти вечеров" (странно, не правда ли? После этой роли она стала легендой) Шарко удрала за город. "Плачет" - отвечали ему. - "Прекрасно, пускай поплачет". 

- Зинаида Максимовна, как известно, драматургия - это перепады от несчастья к счастью, от счастья к несчастью. На этом же строится драматургия жизни. Вы часто говорите и пишете, что вы счастливый человек. Но вам как актрисе больше помогали счастливые моменты в жизни или перепады к несчастью? 

- Помогает ли несчастье? Не обязательно. Потому что есть актерское воображение. У меня оно, видимо, было изначально. Я рано научилась читать и, помню, лет в шесть или семь прочла "Вия". Я неслась, как сумасшедшая, и кричала: "За мной Красная свитка гонится!" Потом патологически боялась змей, хотя никогда с ними не сталкивалась. Но, скажем, делаю в старших классах уроки и вдруг представляю: змея! Все труды тут же заканчивались, и я куда-то бежала. Природа воображения, актерская фантазия - главное. Недавно на съемках я встретилась с тринадцатилетней девочкой, у которой ясная, безоблачная жизнь, нет никаких перепадов от счастья к несчастью, она еще ничего не перестрадала, но так играет трагедию, такими слезами заливается в одну секунду! 

- Если послушать вас и почитать ваши рассказы, получается, что вы многое делали в жизни на преодоление. 

- Конечно. Но когда полное отчаяние, когда я чувствую, что плохо двигаюсь и думаю, что слуха у меня нет и я полностью бездарна, начинаю вспоминать мной же выведенную формулу: "Роль, не политая слезами, не кончается хорошо". Чем больше я мучаюсь, тем больше надежды на хорошее. С годами понимаешь, что несчастье - это болезнь и смерть. А остальное преодолимо и поправимо. И какие-то утраты на личном фронте, может быть, - приобретения, как выясняется со временем. Я не могу представить, как бы рядом со мной мог быть какой-то посторонний человек. Все они посторонние... 

- ... как выясняется со временем... 

- Да. Все это прибавляет шрамы и дает философичность в отношении к жизни. Мне часто говорят: "Какая вы мудрая", а я отвечаю словами Луки: "Мяли много, оттого и мягкий". Когда прокручиваешь жизнь назад, понимаешь: то, что казалось страшным, - совсем нестрашно. И сейчас легко давать советы той же внучке Машке, тем же молодым девочкам, приходящим в отчаяние. 

- Тридцать лет и три года вы работали с Товстоноговым, называете это только одним словом - "счастье". Если оглядываться, день его смерти - самое страшное, что было? Сильнее, чем какие-то личные травмы?

- Безусловно. Я похоронила маму, папу, маленького братика, пережила болезни сына, дважды была замужем... Но жизнь кончилась в мае 1989-го. Я несколько лет была в прострации. Ощущение конца, чувство, что дальше ничего не будет, и счастья, что это было. Личная драма? Одна закончилась - будет другая, а тут ничего другого быть уже не могло. Тридцать три года вместе - это целая человеческая жизнь. Кроме того, это был другой театр, другие отношения. Когда Фимочка Копелян и Люся Макарова получили звания, мы все приехали к ним домой! Мы не мыслили жизни друг без друга. Когда я получила звание заслуженной, ко мне пешком пришли Женя Лебедев, Георгий Александрович, его сестра Натэлла. Мы же были, как родные. Каждого касалось то, что происходит с другим. Представить себе, что кто-то не пришел на премьеру? Я долго не могла понять, почему сбор труппы называют Иудиным днем, мы действительно скучали друг без друга и мчались на этот сбор, радовались, шили туалеты. На гастролях в Румынии стало известно, что у меня заболел сын, от меня сутки это скрывали, они устраивали мне праздник, хотя билет в Ленинград был уже взят. Я никогда ни о чем не просила, а предлагали путевки в "Артек", в Пятигорск. Театр был действительно домом. 

- Ваш монолог сейчас похож на монолог Нади Резаевой из "Старшей сестры" про детский дом - как они там все вместе жили: "В коллективе плохое настроение, трубить общее собрание!" 

- Но так было. В любой ситуации меня спасал только театр. Это свойство любой профессии, если человек ей предан. Это не так просто - прожить жизнь в театре с теми же Пашей Луспекаевым, Фимой Копеляном, Владиком Стржельчиком, а потом их похоронить. Каждый раз кусок сердца отрывался. А теперь меня иногда спрашивают: "Кто такой Копелян?" 

- Театр не театр, если там нет романов, ревностей. Ведь так жил и БДТ? 

- Рассказываю историю. Подходит как-то один молодой артист и говорит: "У вас в вашем театре были романы?" - "О, еще какие!" И тут подбегает другой молодой артист и говорит этому парню: "Ты знаешь, я купил обалденный кафель для ванной! Небесно-голубой, а по нему такие нежные ландыши! А другой розовый, как заря, по нему незабудки! И я его глажу..." Я говорю: "Ребята, какие у вас романы могут быть, когда вы о кафеле - как о любимой девушке..." Понимаете, я давно уже не хожу на банкеты. Мне там неинтересно. Но когда у нас бывали банкеты, мы пели песни, у каждого был свой конек. Мы с Эммой Поповой пели французскую песню, у Паши Луспекаева был свой номер, у Люси Макаровой свой. Сидя на полу в гримерной, по пьяной лавочке читали стихи. Что-то я сейчас не вижу этого. 

- Вы не ходили на похороны Товстоногова? 

- Нет. Я не могла. Хорошо, что и известие о смерти Саши Володина застало меня в Москве, я бы и его не пошла хоронить. Это было бы что-то противоестественное - увидеть Георгия Александровича и Саньку в гробу. Уехали они, мои любимые, уехали. Они живые, я не вычеркиваю их телефоны, когда будет настроение - могу позвонить. А Товстоногов все равно всегда со мной. Я это просто ощущаю. Иногда репетирую (люблю репетировать на улице), на полную катушку плачу - и вдруг слышу его голос: "Меньше слез, меньше слез..." И я сразу: "Понял. Усек". 

- Вы человек коллективный или одиночка? 

- Я люблю быть одна. Наверное, из-за того, что у меня такая публичная профессия. Особенно сейчас, когда я связана с антрепризой и езжу, - мы же по 24 часа в сутки вместе! И я так устаю от этого. Почему люди любят праздники? Потому что у них быт, быт, а потом раз - и праздник. Но у нас обратная история, все время на людях. Я устаю работать "кловуном", хочется закрыться, к телефону не подходить и голой ходить. Вот это праздник! И так было всегда. Я человек не отдельный, не одиночный, а самостоятельный, как говорят в Одессе. У них нет понятия "отдельная квартира", там говорят "самостоятельная квартира". Мне с самой собой интересно. 

Хотя из смерти Товстоногова тяжело выбиралась. Ничего не хотелось, даже читать не могла. Потом меня позвал Юрий Томошевский в "Приют комедианта" и стал предлагать мне роли. Как известно, в своем театре мне ничего не предлагали и не предлагают. Спасает только работа. Недаром у нас есть выражение - "надо принять спектакль". Не лекарство, а спектакль - и ты здоров. 

- Пять лет назад Александр Володин говорил о вас: "Я всю-всю жизнь вижу в ней женственность и волю - прожить! Еще и еще". Создается ощущение, что, оставшись одна, вы стали сами выбираться. А теперь так востребованы: и кино, и премии, и спектакли. Это воля? 

- Как ни крути - профессия для меня главное. Я - актриса прежде всего. И сама стала делать себя заново. А потом, слава Богу, возник "Театр-дом". И на мой юбилейный спектакль, который я сыграла 14 мая на сцене БДТ, тоже этот "Дом" нашел деньги. 

- Какие роли остались для вас в жизни самыми главными? 

- Уже давно я определила: любимая роль - та, после которой жалко разгримировываться. У меня их было три. Тамара Васильевна в "Пяти вечерах", Ольга Прозорова в "Трех сестрах" и Шеметова в "Сколько лет, сколько зим...". 

- Как-то вы сказали, что в отличие от Татьяны Дорониной, которая могла работать только с режиссером, влюбленным в нее, вы, наоборот, могли работать только с режиссером, в которого сами были влюблены, вне зависимости от того, отвечал ли он взаимностью. Может быть, не влюблены, а просто вы его любили? 

- Может быть.

- Как выясняется со временем. Ведь любовь - то, что не исчезает. 

- Может быть, может быть...

 

Беседу вела Марина ДМИТРЕВСКАЯ

Художественный руководитель театра – Андрей Могучий