Пресса о спектакле «Дама с собачкой» по одноименному произведению А.П. Чехова

В конкурсе нынешней «Золотой маски» санкт-петербургский БДТ имени Товстоногова представлен сразу двумя спектаклями. «Дядюшкин сон» Темура Чхеидзе включен в номинацию «большой формы», а в «малой» фигурирует «Дама с собачкой» в постановке Анатолия Праудина.

Арбузы на кладбище

Возникает ощущение, что «Даму с собачкой» захватили на «Золотую маску» так, за компанию, чтобы возвращение БДТ, долгие годы находившегося не в лучшей творческой форме, в ранг лучших театров страны выглядело более заметным и триумфальным. Но уж больно бледно и невыразительно для претендента на главную национальную премию выглядит этот спектакль. В нем нет ни настоящих актерских удач, ни режиссерских озарений, да и сама инсценировка вызывает сомнения.

У Анатолия Праудина в спектакле много чего придумано. Ялтинскую ленивую курортную жизнь олицетворяют арбузы, которые обстоятельно и не спеша режут прямо на авансцене. Потом те же арбузы обозначают надгробные памятники на кладбище, куда забредают погулять Гуров и Анна Сергеевна. Можно ли придумать менее подходящую метафору? Основной реквизит в спектакле – железные вокзальные тележки для багажа: соединяясь, они служат постелью для любовников, разъезжаясь — перроном и вагоном, навсегда увозящим госпожу фон Дидериц. Но эти манипуляции выглядят формальными и не наполненными живым чувством. Символом второй, московской части спектакля, служит дощатый забор, которым постепенно закрывают сцену, пока Гурова и Анну не разъединит сплошная стена. Ход, может быть, и верный, но очень уж растиражированный. В общем, тут что ни выстрел – все мимо, режиссерские находки выглядят случайными, необязательными и не работают на идею спектакля. А есть ли здесь идея?

Из жизни «рогатых кошек»

В одном из интервью режиссер объяснял, что пытался понять, почему прекрасное, по сути, чувство оборачивается для героев катастрофой и сплошным мучением. Но из инсценировки, созданной им вместе с Натальей Скороход, такую мысль выудить довольно сложно.

Лаконичный чеховский рассказ авторы растянули на два с половиной часа сценического действия и населили второстепенными персонажами. Тут материализуется и жена Гурова, у Чехова лишь мельком упомянутая: она ведет с мужем долгие споры об искусстве, громко им восхищается и наряжается гейшей из той самой оперетты, что смотрит у себя в городе Анна Сергеевна. Под ногами у Гурова постоянно вертится некий друг дома господин Иванов, взахлеб рассказывающий о своем свадебном путешествии в Венецию и распевающий сладкозвучную песню гондольера, которая еще долго потом эхом звучит где-то за сценой. Есть в спектакле и свой резонер, господин Смирнов, персонаж из чеховских водевилей, который не устает всем повторять, что «скорее вы встретите рогатую кошку, чем постоянную женщину». Причем, делает это так настойчиво, что начинаешь думать: не в этой ли фразе заключена главная мысль спектакля?

Вероятно, по мысли режиссера мельтешение второстепенных лиц должно было оттенить драму главных героев, которых вдруг накрыло большое искреннее чувство. Но беда в том, что в игре Василия Реутова и Александры Куликовой этого чувства как раз и нет. Нет того напряжения, которое возникает между чеховскими героями и которое до предела электризует зрительный зал на одноименном спектакле Камы Гинкаса в московском ТЮЗе. В постель эти двое ложатся деловито, без страсти и любовной дрожи. Просто раздеваются до исподнего и сидят друг напротив друга, пока их не окатывают из ведер водой. Остудить? Но там где не горело, и остужать нечего. Поэтому и долгие паузы, на которые так щедр режиссер, оказываются наполненными не любовным томлением и тоской, а обыкновенной скукой. И оживление в зале вызывала разве что живая собачка, пушистый белый шпиц, который напрочь переиграл бы всех актеров, если б его выносили на сцену почаще.

07.04.2009

Шимадина М. Собачка переиграла даму // http://www.infox.ru /2009/04/07/

 

 

 

На «Золотой маске» спектакль БДТ «Дама с собачкой». Анатолий Праудин поставил не чеховскую «Даму с собачкой», а пьесу Натальи Скороход. Это не инсценировка -- именно отдельная пьеса, с массой новых персонажей, с иными совсем интонациями в тексте. Можно сказать -- вариации на тему; можно сказать -- фанфикшн; но авторы клянутся в верности Антону Павловичу -- то ли лукавят, то ли сами в это верят. Члены экспертного совета «Золотой маски» поверили то ли им, то ли в них -- и «Даму с собачкой» выдвинули на национальную премию в номинациях «Лучший спектакль малой формы», «Лучшая женская роль» (Александра Куликова), «Лучшая мужская роль» (Василий Реутов), «Лучшая работа режиссера» (Анатолий Праудин), «Лучшая работа художника» (Александр Орлов).

Рассказ Чехова о мужчине и женщине, что влюбились друг в друга на ялтинском курорте, сосредоточен именно на двух этих людях. О мужчине говорится больше, о женщине меньше, но пространство вокруг них замкнуто, как и бывает на самом деле, когда два человека находят друг друга. Окружающий мир есть -- и в то же время его нет, существование мужей, жен и обязательств перед обществом отталкивается на задний план. А в спектакле Праудина героям про этот самый мир не дают забыть ни на минутку -- и все же герои его отбрасывают. Усилен мотив противостояния.

Сцена с трех сторон огорожена белесым деревянным забором с шатающимися досками, в правом углу куча зелено-глянцевых арбузов. В тексте -- осень, но Праудин рисует отъявленную летнюю жару -- этот белый свет на досках, герои отмахиваются от невидимых мух. С самого начала Гуров (Василий Реутов) на сцене не один -- появившуюся, по слухам, на набережной даму с собачкой (Александра Куликова) он обсуждает с пожилым увальнем г-ном Смирновым (Леонид Неведомский) и бодрым молодым человеком, собирающимся жениться, г-ном Ивановым (Руслан Барабанов). Два эти персонажа пройдут рядом с главной парой рассказа сквозь весь спектакль -- отчеркивая центральную историю историями своими собственными (частично изобретенными Скороход, частично взятыми из ранних рассказов Чехова).

Праудин по-прежнему легко придумывает мгновенные картинки, отмечающие самые важные повороты сюжета: замечательно сделана «постельная» сцена, в которой и постели-то никакой нет. Две поставленные друг против друга вокзальные тележки, на которых прижались друг к другу и отстранились герои, а рабочие сцены выплеснули на них по ведру воды -- одновременно непрочность, нежность, изнеможение. (Потом эти же тележки замечательно обозначают вокзал в момент отъезда героини -- Гуров стоит на одной железяке, его возлюбленная на другой, и прежде чем разъехаться, эти тележки стукаются друг о друга, ровно как вагоны в первый момент движения.) Но во втором действии страсть режиссера к картинке начинает побеждать здравый смысл: жену героя (Татьяна Аптикеева), догадавшуюся об измене, он облачает в наряд Чио-Чио-сан -- кимоно, выкрашенное белилами личико. Впрочем, дело не только в картинке: во втором действии Скороход и Праудин дают волю своему пристрастию к мелкой чертовщине, не раз появлявшейся у них в спектаклях.

На мой взгляд, нет русского писателя менее «демонического», чем Чехов, но это авторов не смущает. Отправляющийся в город С. на свидание к своей курортной знакомице Гуров в вагоне беседует с призраком г-на Смирнова -- тот убеждает его не ехать. Когда же возлюбленная навещает героя в Москве -- в городе происходит чудовищная, морочащая героя буря, и он никак не может добраться до «Славянского базара», оказываясь все в каких-то других местах. В этой буре он встречает находящегося в глухой истерике г-на Иванова и выясняет, что молодая жена того умерла по дороге в Венецию. Снег, смерть, Венеция, японская маска обманутой жены -- запредельные температуры для «Дамы с собачкой». По маленькому чеховскому рассказу гуляет Гоголь, беседует с Достоевским и перекликается с Булгаковым; история такого напряжения не выдерживает.

В финале герои сидят рядышком, и женщина все пытается выяснить у мужчины, как они будут дальше жить. «Как?» -- произносится много раз подряд, сначала отчаянно, а потом уже беззаботно-счастливым голосом. Ответ «Придумаем что-нибудь» принимается как удовлетворительный. Ну вот так и будут -- среди метелей и романтических страстей, которых терпеть не мог Чехов.

Гордеева А. Снег, смерть, Венеция // http://www.vremya.ru/ 2009/04/07/

 

 

 

Постоянный участник "Маски" Анатолий Праудин показал на сцене Центра им. Мейерхольда "Даму с собачкой", идущую на Малой сцене БДТ.

Спектакль номинирован сразу по четырем номинациям - за лучшую мужскую и женскую роли, лучшую режиссуру и работу художника.

Белые доски, сколоченные в подобие сарая или склада, две грузовые тележки, на которых возят арбузы, и сами арбузы, аппетитно выложенные в углу сарая, - вот вам и Ялта чеховских времен, куда Анатолий Праудин и художник Александр Орлов поместили действие своей "Дамы с собачкой". Она в полной мере - их собственная: пьесу Праудин написал вместе с Натальей Скороход и аранжировал чеховский текст так причудливо, что его не всегда и признаешь. Из лирического рассказа о двоих он превратился в густонаселенный опус о несчастной и бессмысленной любви многих и многих.

Тут и жена Гурова (Татьяна Аптикеева), которая из московской эмансипированной интеллектуалки превращается в белолицую гейшу, своими страданиями напоминающую Чио-Чио-Сан. Тут и некий господин Смирнов (Неведомский), сложенный из чеховских водевилей с их мрачно-комическими сентенциями, закомплексованный и явно влюбленный в г-жу Гурову толстяк. Тут и г-н Иванов, который появляется из-за забора с романтической историей сначала любви, затем медового месяца в Венеции, и, наконец, смерти своей юной чахоточной жены.

Сам Гуров (Василий Реутов) здесь - вовсе не тот интеллигентный меланхолический москвич, каким играл его Алексей Баталов в старом фильме. Это вполне бодрый, гимнастического сложения ловелас и соблазнитель - обаятельный, знающий себе цену, умный и скучающий. Анна Сергеевна фон Дидериц, дама с собачкой (Александра Куликова), и впрямь является с настоящим шпицем и чередой блестящих платьев, накидок, шляпок и зонтиков (художник по костюмам Ирина Чередникова), с нервным дрожанием голоса и резкими движениями.

Если чеховские образы в "Даме с собачкой" меланхоличны, то праудинские - желчно-язвительны и мрачны. Чеховское море в Ореанде, на которое влюбленные у Чехова взирают как на образ вечности, заменено у Праудина кладбищем. Сцена первой любовной встречи, и у Чехова лишенная всякой романтики, у Праудина вовсе проводится на двух грузовых тележках, сдвинутых вместе. Место действия - воспаленное собрание всех самых мрачных метафор русской культуры: провинциально грязный или кладбищенский забор, палата N6, товарный вагон, теплушка, лагерь... Ряд этот можно было бы продолжить, если бы этого уже не сделал концептуально мыслящий Александр Орлов. Четвертая стена дощатого сарая, открытая в первом действии, постепенно завешивается досками, полностью закрывая зеркало сцены, выдавливая двух возлюбленных за свои пределы. Выходит мрачно, совсем безнадежно: любовь как кладбище надежд, как заколоченное пространство жизни.

Оба они - Гуров и Анна Сергеевна - садятся в зал лицом к заколоченной сцене и обращают к ней свой вечный плач: - Что-нибудь придумаем... Как? Как?.. Что-нибудь придумаем...

Так, как у Чехова, да не так. Не по форме - по сути Праудин аранжирует его как мрачного немецкого экспрессиониста, быть может, потому, что последними чеховскими словами были, как известно, Ich sterbe ("Я умираю").

Карась А. Дама@ru: На театральном фестивале показали спектакль "Дама с собачкой" // Российская газета. 2009. 6 апр.

 

 

 

Драматургия Чехова представлена на «Золотой маске» довольно широко: в фестивальной афише – сразу пять спектаклей по пьесам Антона Павловича. Среди чеховских постановок особого внимания заслуживает «Дама с собачкой» Большого драматического театра. По мнению критиков, у этой постановки режиссера Анатолия Праудина есть все шансы на получение заветной награды. Минимум декораций на сцене, и актеры, которые разыгрывают чеховский сюжет как драму из своей личной жизни. Рассказывают «Новости культуры».

Арбузы в углу сцены бутафорские, но есть и четыре настоящих. Их привезли с собой из Петербурга. Художник Александр Орлов считает, что не может быть Ялты без арбузов. По ходу спектакля артисты съедят их на глазах зрителей, и ягодная свежесть заполнит зал. «Запах арбуза если дойдет, не знаю куда полетит», – говорит художник спектакля Александр Орлов.

Гуров и госпожа фон Дидерец, которая, по задумке режиссера, вышла замуж за немца, встретятся на кладбище, среди могил и надгробий. Место мрачноватое и для прогулок, и для свидания. Впрочем, актриса Александра Куликова в студенчестве тоже любила пройтись по московскому погосту. «Я помню, мы любили гулять по кладбищу, будучи студентами ВГИКа», – вспоминает она.

Режиссер Анатолий Праудин нашел для кладбища глобально-философское объяснение. «Что такое любовь? Это кладбище наших надежд и иллюзий, поэтому нас туда и потянуло», – поясняет он.

Помимо кладбища и арбузов, в спектакле есть тележки из супемаркетов и длинный забор, а в тексте «Дамы с собачкой» мелькают ремарки чеховского «Медведя» и «Предложения». Анатолий Праудин вольные отступления криминалом не считает. «Только Чеховский текст, нечеховских букв там нет», – заверяет режиссер.

Белый шпиц и актриса – давние партнеры. Голди совсем не против посидеть на руках Александры Куликовой. «У нас очень нежные отношения. Обе девочки. Обе блондинки», – замечает актриса.

Это история выздоровления считает Василий Реутов. Для Гурова встреча с Анной Сергеевной – шанс стать самим собой. «Спектакль на все времена. Он и о любви, и о сущностном главном, что есть в человеке», – считает актер Василий Реутов.

Курортный роман по-чеховски перерастет в историю любви. Гуров и Анна Сергеевна проживут ее тягостно и надрывно. Финал так и остается открытым.

Петербургская «Дама с собачкой» примеряет «Золотую маску» // Новости на телеканале Культура. 2009. 1 апр.

 

 

 

Анатолий Праудин - главный в Санкт-Петербурге борец с жанровыми стереотипами и хрестоматийными клише. Поэтому едва ли кто узнает в "Даме с собачкой", премьера которой состоялась 16 ноября на Малой сцене БДТ, знакомую чеховскую повесть. Степень убедительности спектакля оценивала Татьяна Джурова.

Среди режиссеров-декораторов, которые щедро разбавляют драматургическую первооснову всевозможными аттракционами, Анатолий Праудин - режиссер штучный. Он всегда стремится обнаружить в набившем оскомину тексте смысл - очевидный и вместе с тем ошеломляющий. Лет десять назад его эксперименты над школьной классикой (выкапывание из вечной хрестоматийной мерзлоты пушкинского Ивана Петровича Белкина в ТЮЗе и вывоз на сцену бочки с разрозненными останками Грибоедова в александринском "Горе от ума") заставили бежать из зрительного зала не одну классную руководительницу. Со временем парадоксы Праудина переместились в область человеческого духа. Он стал скуп на прием, зато каждый этот прием точно бьет в четко заданную цель. Зато актеры, в репертуаре БДТ, скажем откровенно, никогда не блиставшие в заглавных ролях, работают у Праудина так, как вряд ли работали бы избалованные премьеры.

Если раньше любовь в спектаклях Праудина и возникала, то на глубокой периферии сюжета. И вот наконец "Дама с собачкой" - спектакль о любви, без прикрас и иллюзий. Режиссер сочинил его в соавторстве с драматургом Натальей Скороход, которая разомкнула фабулу чеховской повести, включив в инсценировку мотивы и прямые цитаты из других текстов Чехова.

Художник Александр Орлов поместил в белый кабинет курортников в белом и кисейном, гору неуместно зеленых арбузов и вокзальные тележки для багажа. Мясистая красная плоть арбузов служит для Праудина образом телесного, эротического томления. Вокзальные тележки - образом любви, расставаний и встреч. Александра Куликова и Василий Реутов играют Анну Сергеевну и Гурова обычными, ничем не выдающимися людьми. Сцена интимной близости решена жестко и лаконично: под бравурный маршик герои поспешно разоблачаются, отвернувшись лицом к стене, потом прыгают каждый на свою тележку, тележки сталкиваются, образуя кровать, а служители сцены выливают на их замершие тела по ведру воды.

Крымским сценам в спектакле отведено скромное место. Самое любопытное начинается потом, после возвращения Гурова в Москву. Поставить спектакль про ужас любви - это нормально. Но едва кому из режиссеров пришло бы в голову поставить "Даму с собачкой" про то, что любовь никогда не бывает сюжетом "на двоих". Про то, что всегда находятся "третьи" - пассивные жертвы любовного сюжета. В "Даме с собачкой" Камы Гинкаса любовь чудесным образом преображала главных героев - банальных обывателей. В спектакле Праудина она кошмарно преображает саму действительность и близких героям людей. Перед нами разворачивается монодрама, второстепенные персонажи которой показаны такими, какими их видит Гуров, в свете его неприязни или угрызений совести. Эти люди-фантомы (г-н Смирнов, г-н Иванов) жонглируют маскарадными обличьями друга семьи, чиновника, театрального служащего, безногого инвалида и т. п. Госпожа Гурова с ее нарочито ласковым голосом и столичными туалетами, превосходно сыгранная Татьяной Аптикеевой, в зависимости от угла воспаленного зрения мужа меняет облик светской львицы на маску покорной покинутой гейши.

По мере развития действия и усугубления отчаяния героя странность происходящего усиливается. Реальные сцены перетекают в фантастические и обратно. Вот долгожданный гудок поезда, и Гуров мчится к Анне Сергеевне в далекий город С. Но в размышления героя гласом общественной морали вклинивается настырный призрак г-на Смирнова (неожиданный в этой роли Леонид Неведомский), призывающий Гурова сойти с поезда. Вот жена и г-н Смирнов застывают оперными масками Баттерфляй и Пинкертона на сцене провинциального театра. А вот герой мечется по сцене в поисках "Славянского базара", где остановилась героиня, но попадает на Ваганьковское кладбище. Служители сцены в это время методично воздвигают между ними серый кладбищенский забор. Эта преграда оказывается символом того, что связывает и разъединяет героев: их безнадежной любви, замешенной на чувстве вины и покорности нормам общественной морали. Спектакль Праудина - это вопрос о праве на любовь. Но в финале он все-таки делает шаг в сторону "внеморального" Чехова. Герои наконец остаются одни, по эту сторону забора, с их любовью и их мучениями.

Джурова Т. Дама без собачки: В БДТ состоялась премьера "Дамы с собачкой" режиссера Анатолия Праудина // Комерсантъ. 2009. 17 февр.

 

 

 

А. П. Чехов. «Дама с собачкой». Инсценировка А. Праудина и Н. Скороход. АБДТ им. Г.Товстоногова. Режиссер Анатолий Праудин, художник Александр Орлов, художник по костюмам Ирина Чередникова

— Мне двадцать восемь лет…

— Мне двадцать лет!

— Мне скоро шестьдесят, я старик, одинокий, ничтожный старик…

—Как идет время! Ой, ой, как идет время!

— Вы постарели, но еще не стары.

— Все-таки жалко, молодость прошла…

— Доктор, сколько вам лет?

— Вам двадцать лет, мне нет еще и тридцати. Сколько лет нам осталось впереди, длинный, длинный ряд дней, полных моей любви к вам…

Реплики из «Трех сестер» А. П. Чехова

Всю жизнь, всю жизнь до седых волос бьешься об этот бесконечный серый забор: «Почему это так?!» А потом уж и не бьешься, просто сидишь, посыпав голову театральным снегом. И все тише твое: «Как? Как?» И все увереннее его: «Подожди, придумаем». Потому что никто никогда не сумел придумать, как «не прятаться, не обманывать, не жить в разных городах»…

Так сидят в финале «Дамы с собачкой» Гуров (Василий Реутов) и Анна Сергеевна (Александра Куликова) — уже не «перелетные птицы» («Как? Как?»), а смиренно присутствующие в театре жизни тихие люди. На сцене этого театра — никакого действия, никаких оперетт, опер и драм и вместо занавеса — глухой забор. Он никогда не раздвинется: за ним осталась жизнь со спелыми ялтинскими арбузами, солнцем, ленью, легкими мужскими беседами, опереттой «Гейша» и нашими ролями в ней. Театр забит досками, кажется, того самого забора города С., вдоль которого долго-долго идет в рассказе Дмитрий Дмитрич Гуров, вдоль которого хоть однажды шел каждый из нас и который вырастает перед глазами по ходу спектакля. Александр Орлов создал уникальное пространство: какие-то люди постепенно «зашивают» зеркало сцены досками, заколачивают, как усадьбу в «Вишневом саде», только там, в глубине, остается не Фирс, а вообще жизнь. Пространство любви все сокращается, и к концу спектакля вместо открытой сцены — огромный дощатый ящик…Умерли? Нет, пока еще живем и сидим, похожие на Гурова и Анну Сергеевну. Целый зал тех, у кого было в жизни что-то, что теперь заколочено.

— Как? Как? Скажи, как?

— Подожди, подожди…

А теперь начну с начала, с тихого крика далеких чаек, мягкого октябрьского солнышка, плеска волн, со светлого деревянного загона, будто выбеленного известью, как белят в Крыму все подряд… В углу лежат аппетитные, тугие, как надутые шары, хрумкие арбузы. Ведь где-то они должны лежать, если в рассказе, после первой близости с Анной Сергеевной, не зная, что сказать, Гуров полчаса сидит в ее номере и ест арбуз.

В спектакле арбуз взрежут дважды. Сперва — звучно, смачно, артистично его вспорет острым ножичком и виртуозно поделит на ломти пожилой человек в панаме по фамилии Смирнов, рассуждающий словами своего однофамильца из водевиля «Медведь» («Двенадцать женщин бросил я, девять бросили меня…»). И первый кусок Гуров съест, нежась на солнышке в хорошем мужском обществе, где разговаривают о женщинах, лениво глядя на набережную. Там прогуливается дама с белым шпицем. «Вон она», — скажет Гуров, вгрызаясь в спелую арбузную мякоть. Это даже не пошло. Это обыденно. Осень. Тихое солнце, остеохондроз, который надо вылечить к зиме, дыхательные упражнения, праздные разговоры…

«Дама с собачкой» живет в сознании как рассказ о двоих. Рассказ безлюдный, как осенняя Ялта. Тенью — неприятная жена Гурова, сутулый лысоватый муж Анны Сергеевны да еще этот, легендарный, из Докторского клуба: «А давеча вы были правы: осетрина-то с душком!» Но они — точно тени, они не интересуют Чехова, мир в присутствии любви двоих отступает, его просто нет, как нет никого для Анны Сергеевны и Гурова. Ведь каждый знает: звуки затихают и краски окружающей жизни меркнут, когда человек поглощен любовью.

«Говорили, что на набережной появилось новое лицо». У Чехова безличное — «говорили». Пьеса, которую написали А. Праудин и Н. Скороход, заселена. Сквозь доски загона туда-сюда ходят персонажи в панамах: молодой сладковато-водевильный Иванов (Руслан Барабанов), немолодой и тоже водевильный, рокочущий бархатными низами Смирнов (Леонид Неведомский) и еще один, совсем без слов, наверное, Петров или Сидоров. Один старше, другой младше, Гуров — в «кризисе среднего возраста», но каждый переживает свой водевиль, свою драму, свою любовь, свое несчастье - и мотивы эти строго и виртуозно переплетены в общую драму жизни. Вписана в нее и Варвара Михайловна, жена Гурова (Татьяна Аптикеева).

«Даму с собачкой», ее лирику в театре всегда соединяют с чем-то сатирическим, являющим пошлость мира. Как правило, это сентенции из «Записных книжек». Так было и в очень давнем «Руководстве для желающих жениться» Бориса Наравцевича, и в недавней «Даме с собачкой» Камы Гинкаса.

Однажды, в десятилетней давности постановке «Танго беллетриста», Праудин и Скороход уже проводили опыт по взбалтыванию в одном флаконе «Дамы с собачкой» и чеховских водевилей. Взбившаяся суспензия была, на мой взгляд, несколько мутноватой. По сцене Омской драмы ходил Автор в пенсне (Валерий Алексеев), доктор, прописавший своим героям любовь как лекарство. Все двигалось довольно бодро, и «Дама с собачкой» проигрывала на фоне водевильной радости. Праудин и Скороход открывали Гурову и Анне Сергеевне дверь в мир водевилей: входите. Те входили… и терялись в поле высокого водевильного напряжения.

Опыт соединения удался только теперь. «Дама с собачкой» опровергает замечательную мысль Б. Зингермана о том, что раз и навсегда Чехов разделил мир водевильных и драматических героев, не пустив всех этих Смирновых и Поповых на порог больших пьес. Да, не пустил, а Праудин и Скороход открыли им дверь: входите. Те вошли… и стали героями драмы, хотя Гуров твердил жене: «Зачем нам драма, если нет идеи? Если нет идеи, то и без драмы хорошо», — и провозглашал: «Виват, стультиция! Да здравствует глупость!»

Чехов умер 15 июля 1904 года, через четыре месяца после того, как 17 февраля в Милане спели премьеру «Мадам Баттерфляй» о любви бывшей гейши к победительному лейтенанту Пинкертону.

Пятью годами раньше, в «Даме с собачкой», Гуров и Анна Сергеевна смотрят оперетту «Гейша». Очевидно, с хорошим концом.

В сегодняшнем спектакле Гуров появляется не в мягких шляпах и плащах a la Алексей Баталов, а во франтоватом «колониальном» костюме курортного завоевателя. Недаром «готовился когда-то петь в частной опере». Теперь, пожалуй, имеет вполне опереточный вид, хотя жена упорно повторяет, что он герой и ему не идет роль фата. Какой герой?! Курортный фат с заранее приготовленной и завернутой в чистый платок косточкой для шпица…

О, эти русские Пинкертоны! Очень скоро карнавальный костюм Гурова жизнь сменит на черное пальто и побредет он вдоль забора города С. в театр, где дают «Гейшу». А его топорная жена, осознавшая многочисленные измены «Димитрия», собираясь на карнавал, явится вдруг ему и Анне Сергеевне персонажем этой оперетты… или оперной мадам Баттерфляй? Так или иначе, она густо набелит несчастное заплаканное лицо, пожалуется на мужа бесконечно преданному ей другу Смирнову и будет отныне верной покинутой гейшей, Чио-Чио-Сан, подносящей Анне Сергеевне разрезанный спелый арбуз… И из опереточной жены без реплик (только с густыми бровями) станет персонажем таким же драматическим, как и они.

— Простите… простите… — Анна Сергеевна будет сжиматься, стыдиться, извиняться, стараться проскользнуть боком… Неловко, унизительно…

Превращение водевиля — в драму, оперетты — в оперу, низкого — в высокое, вихрь повторений одних и тех же фраз, приобретающих другой смысл от иного поворота сюжета. Спектакль малой сцены оркестрован так, как это умеет Праудин «большого стиля», больших сцен. Это спектакль жесткий, концептуальный. В нем больше скорбных мыслей, чем любви как таковой.

В самом начале Праудин везет своих героев не в Ореанду, а на старое ялтинское кладбище (разложенные по полу арбузы — как ушедшие в землю надгробья). Именно там, а не в гостинице он узнает ее фамилию — фон Дидериц: робко бродя между могилами, Анна Сергеевна видит семейное захоронение. Может быть, предки мужа. И еще одна могила с живыми цветами: «Надежда Терновская». Умерла невестой тридцать пять лет назад, а на могиле свежие цветы. «Цветы запоздалые», — мечтательно и робко произнесет Анна Сергеевна чеховские слова. Идеальная любовь умерла в молодости и похоронена. Этот сюжет исчерпан, им предстоит другой.

Может быть, это вполне реальная могила реального крымского кладбища… Молоденькая и хорошенькая Надежда Терновская, дочка ялтинского архиерея, была одним из чеховских увлечений, нравилась его матери и даже одно время «соперничала» в правах невесты с Книппер. На самом деле она прожила шестьдесят два года, вышла замуж и родила детей…

Праудин сближает Гурова и Анну Сергеевну перед лицом неизбежного конца, смерти. И в финале, когда Гуров будет пробираться сквозь московскую пургу к Славянскому базару и спросит прохожего, что там вдали темнеет, — несчастный нищий объяснит: Новодевичье. То самое, куда завтра повезут хоронить молодую жену Иванова, тоже встретившегося Гурову в метели… Летнее кладбище в Крыму — и зимнее кладбище в Москве (сюжет, сюжет…).

В. Реутов играет человека холодного, с водянистыми глазами, ленивого заурядного соблазнителя. В нем ни обаяния личности, ни особого ума, а вот те раз — и такого настигла любовь!

А. Куликова тоже играет женщину обыкновенную. Праудин сделал все, чтобы героиня БДТ, изящно носившая несколько сезонов костюмные роли, стала серенькой, неприметной мышкой («психологический жест» — плечи внутрь). Вот она — робкая, славная, в берете, с зонтиком и настоящим белым шпицем. «Разве женщина умеет любить кого-нибудь, кроме болонок?.» — сотрясает воздух Смирнов, а она стесняется, краснеет от жары и напряжения и неправильно держит протянутый Гуровым бинокль: «Поглядите. Видите?». «Как будто…» Конечно же, она ничего не видит, у нее темно в глазах. Иронично глянув и перевернув «оптику», он настаивает: «Видите?»

Смирнов, друг гуровского дома, в отличие от Гурова, не просто горяч, а все время кипит, как чайник. Безмолвно и безнадежно влюбленный в Варвару Михайловну (вот вам и водевильный персонаж!), он покидает Ялту, явно осуждая курортный роман и его участников. Анна Сергеевна чувствует это, она напряжена — как воздушные шарики, которые Смирнов сует ей в руку: «Какое счастье, что я уезжаю!» Она держит их — и — хлоп! хлоп! хлоп! С последним выстрелом последнего лопнувшего шарика они решительно идут. Куда? К ней.

— Скажите же мне по совести: видели ли вы на своем веку женщину, которая была бы искренна, верна и постоянна? Не видели! Верны и постоянны одни только старухи да уроды! — бурлит Смирнов. И непонятно: ему жарко или жара стоит от его праведного кипения, обогревающего набережную.

— Одни только старухи и уроды… — еще не раз задумчиво повторит тоненькая, беленькая, молодая Анна Сергеевна — не старуха и не урод.

— Скорее вы встретите рогатую кошку или белого вальдшнепа, чем постоянную женщину!

— Рогатую кошку… — с тихой улыбкой не раз повторит Анна Сергеевна… Извините, — будет повторять она всем, стараясь пройти, проскользнуть, не помешать, ни на что не претендовать…

Она начнет извиняться с той минуты, когда две тележки, на которых носильщики возят багаж, придвинутся друг к другу, образовав общую их с Гуровым постель. Они быстро лягут, откинувшись к противоположным стенкам «кровати», в лицо им резко плеснут водой из ведер: жарко? Пот? Испарина страсти? Эротическая сцена поставлена с балетной выверенностью и точным знанием психологических фаз.

Они, в сущности чужие люди, стали любовниками. Что дальше? Конечно — истерика («Я дурная, низкая женщина»), конечно — его равнодушие (Гуров измучен исповедью в четыре часа утра, как бывает равнодушно изможден ею каждый и всякий мужчина). На этой кровати они порознь…

И тут приходит любовь. Она приходит в облике девушки-скрипачки: просто появляется скрипачка и играет долгую высокую мелодию, после которой, обняв Анну Сергеевну, Гуров сможет сказать: «Как в сущности, если вдуматься, все прекрасно». И они лягут — синхронно, уже как одно целое, и заснут - тоже как одно. И наступит утро. И станет слышно птиц.

«Какой город в Италии вам больше понравился?» - спрашивают Иванова. «Венеция». Шутка. Не Генуя, как Дорну, а Венеция… Реплики из «Юбилея», «Чайки», из рассказов легкими графичными штрихами расчерчивают поле этой «Дамы с собачкой». «Образы людей в театре Чехова рифмуются, подобно словам в поэтической строфе. Вершинин мог бы произнести некоторые слова Тузенбаха, а Тузенбах иногда говорит за Вершинина» (Б. Зингерман). Так и здесь. Но есть бродячие чеховские мотивы, а есть бродячие праудинские.

Вот Анна Сергеевна уезжает из Ялты. Визг вагонных буферов, две тележки, еще недавно служившие кроватью, разъезжаются влево и вправо, расстояние между ними увеличивается… Много лет назад кружилась по сцене кровать «Человека рассеянного», разлучая Поэта и Прекрасную даму под крики: «Чудес на свете нет!» А потом вот так же точно возили на тележке Анну Каренину, пока однажды она не вставала, чтобы представиться Вронскому (сюжет, сюжет…).

Когда зимой в Москве веселый Иванов станет рассказывать, как ездил в свадебное путешествие,- неожиданно, очень стеснительно, войдет Анна Сергеевна. Она забыла зонтик, простите… Гуров застынет и метнется к ней: видение? Сядут рядом: «Прошел какой-нибудь месяц». — «Сорок четыре дня»… Так разговаривала когда-то праудинская Лика с несуществующим Маратом. «А что у тебя в комнате?. Я уже далекий призрак… Я не вижу тебя»,- это теперь Анна Сергеевна из города С. Тоже сюжет.

Поезд. Почему-то похожая на Анну Каренину, тоже Анна, но только Сергеевна едет в Москву. В этом же поезде едет и Смирнов. Водевильный бонвиван, который бесконечно витийствовал, осуждая женщин, и бешено вращал глазами («Посмотришь на иное поэтическое созданье… обыкновеннейший крокодил!»), выходит в этой истории самым нравственным и несчастным. «Любил страстно, бешено, на всякие манеры, черт меня возьми…» — грустно произносит Л. Неведомский: этот человек пережил жизнь «страстно, бешено» внутри, не добившись взаимности, и теперь ходит всю ночь туда-сюда по коридору поезда. У всех своя беда, своя маета: у него, у нее, у гейш, Пинкертонов и водевильно-сладких мальчиков Ивановых. Другого не дано.

Нищим у Новодевичьего тоже окажется Смирнов, видимо, упавший на дно жизни от неразделенной любви (а как еще может закончиться чисто романтический сюжет?).

Кама Гинкас ставил «Даму с собачкой» о неизбежном ужасе нагрянувшей любви, одевающей недавних курортников в финальный драматический траур. Смена костюмов в «Даме с собачкой» — особая история.

«Никто из авторов новой драмы не придавал одежде своих театральных героев такого значения, как Чехов, - разве что Бернард Шоу» (Б. Зингерман). В письмах умирающего Чехова из Германии — раздражение безвкусицей костюмов, в которых ходят немки.

Я не помню, чтобы кто-то в последние годы устроил такое «смысловое дефиле» роскошных костюмов, как Ирина Чередникова в «Даме с собачкой». Здесь все: и цитаты из «Мадам Баттерфляй», и принятые в Чехове светлые пиджаки, и сшитые по моде грациозные фигаро, накидки, изысканные шляпы, боа. «Порочная» Анна Сергеевна в поезде похожа на «Неизвестную» Крамского (тому ведь позировала тоже женщина сомнительной репутации…). Роскошь нарядов нужна затем, чтобы прийти к финальному серому платью Анны Сергеевны и черному пальто Гурова. Как далек он нынче от маскарада с «колониальными» бриджами и кепками… Карнавал закончен.

«Дама с собачкой» — спектакль безупречной формы, продуманный в каждой своей части. Он прочно сделан, жестко выстроен и смертельно логичен в ответах на вопросы, на которые у Чехова нет ответа — ответы тают в воздухе. Кому-то он кажется излишне концептуальным, в нем явно нет «дымки», лиричности, душа не рвется плакать по любви. Его пространство не безвоздушно, просто воздух спектакля сжат, спрессован.

Праудин смотрит на историю мудро, по-мужски, с иронией и жалостью: спектакль не столько про любовь, сколько про жизнь, ее заборы и загоны, а значит, драма будет у всех, вне зависимости от того, кем ты родился — героем или фатом, холоден ты или горяч, нравственен или порочен. Вероятность любви, беды, драмы для всех одна. И все имеют на нее право, только сперва не знают, что она ждет каждого. Кто не умер, как Надежда Терновская, — тот приговорен.

…Они разделены забором. Гуров по эту сторону гладит доски: «Как ты живешь там?» Анна Сергеевна тихо плачет по ту сторону, потом мечется в слезах, ее легкая тень мелькает в щелях. Устав плакать, она наконец выходит… Нежно касаясь волос друг друга, они посыпают головы театральным снегом, который оставила им в большом сите заботливая гейша, словно «причесывают» друг друга сединой («они любили друг друга, как очень близкие, родные люди, как муж и жена, как нежные друзья»). Это тоже вычитано у Чехова: на последней странице Гуров замечает, что постарел и подурнел.

«Как? Как?» Они садятся в зале, где уже давно сидим мы. Наши головы тоже посыпаны снегом. Кто-то ждет условленного «человека в красной шапке», кто-то бредет вдоль очередного забора по гололеду, кто-то служит в губернской управе и как будто равнодушен к постоянным отъездам жены в Москву… Переносить эту драму жизни спектакль «Дама с собачкой» предлагает смиренно, унявшись. Если б это всегда удавалось!

Дмитревская М. Конец карнавала // Петербургский театральный журнал. 2008. № 51.

 

 

 

Обычным людям судьба неожиданно подарила настоящую любовь. Они попали в пространство этой любви и вырулить из него никак не могут. Ничего сделать не могут, потому что там — своя жизнь, здесь — своя, надо решиться на что-то. Короче говоря, любовь по-чеховски — это катастрофа, беда, неизлечимая болезнь, приносящая много страданий и очень мало радости. Собственно, радости в этом нету никакой.

Нам было ужасно интересно вместе с артистами исследовать причины такого катастрофического разворота вроде бы прекрасного чувства. Этим людям судьба сделала чудесный подарок: они полюбили друг друга по-настоящему, можно только радоваться. А Чехов совершенно безжалостно по отношению к нам берет и переворачивает это все, да еще и вызывает этим сочувствие, сопонимание. Мы отвечали на один простой вопрос: почему это чувство приносит страдания? Конечно, любовь — не трамвай, без ног не оставит, все-таки ходишь на свидания, все нормально, не в инвалидной коляске… Но ведь вместо того, чтобы за них радоваться, мы им сочувствуем — не повезло ребятам. И возникает ощущение, что лучше «не включаться» друг в друга очень сильно, чтобы все было легко: встретились, разошлись, поблагодарили друг друга… Вот как Гуров жил всю свою жизнь и всегда с некоторой тоской вспоминал финалы этих отношений, когда женщины пытались предъявлять какие-то претензии, — в общем, испорченные были финалы. Он никак не мог понять, что с ними происходило? Он никогда никого не любил, а тут и его накрыло. Ну, а почему все так? Отсюда «брезжил» финал спектакля: у них уже посеребренные головы, а они все спрашивают: «Ну как? Как?» И темнота. Все кончилось. А они всё задают друг другу вопрос «Ну как?». И вот так всю жизнь. Из этого рассуждения родилась идея заборов: жизнь по разные стороны этих заборов, выстраивание заборов — и внешне, и внутренне. Вот так.

Праудин А. О замысле // Петербургский театральный журнал. 2008. № 51.

 

 

 

Всякому понятно, как следует ставить "Даму с собачкой": голубое небо, траурные кипарисы, надрывные крики чаек и шум прибоя. Белые костюмы и много изящной элегической ходьбы. Правда, Кама Гинкас ставил по-другому. На то он и Гинкас. По крайней мере, и в МТЮЗе спектакль был водно-южным. У Анатолия Праудина на малой сцене БДТ все персонажи, включая натурального шпица, втиснуты в скобку бело-серого заборчика. Сквозь него можно просочиться через щель (доска висит на одном гвозде), но сложно. А под конец пространство и вовсе замкнется. Доски, уже потемнее, перекроют четвертую стену. Вряд ли новая работа Праудина — о любви. Режиссер-созерцатель предпочитает смотреть на любовь издали, делать вокруг круги, но никогда к ней не приближаться. "Дама с собачкой", скорее, о замкнутости-разомкнутости человеческого мирка.

Вот ехал некий счастливый Иванов с молодой женой в Венецию (вариация на тему "Рассказа неизвестного человека"). Вдруг она возьми и умри. Нечего по Венециям шастать! Прекрасный мир, любовь кажутся совсем рядом. А потом — блям! — и нет ничего. Всюду стена. Соответственно, возможности перемещения сильно ограничены. Есть две тележки для багажа. Тележки обозначают и поезд, и кровать, и садовую скамейку. Вот оно: вырождение "быстрой русской езды". Метр — влево, метр — вправо, крутанулась тележка на 180°. И все модификации. Никогда, пожалуй, Праудин не был столь аскетичен и условен (поэтому живая собачка "морщит"). Есть еще, правда, арбузы. Целая куча. Кроме того, что Смирнов (Леонид Неведомский) профессионально их взламывает и хрумкает, они выполняют совсем не свойственные им функции. Например, изображают надгробия на ялтинском кладбище. Тонкие люди утверждают, будто арбуз — символ страсти. Ну, не знаю. У Чехова Гуров ест арбуз в номере. Пить хочется. Больше ничего. Да и нет в этом спектакле никакой страсти. Речь не об африканских буйствах. Но страсть и застылость, согласитесь, — вещи разные. Лишь один раз в крымской гостинице влюбленные легли рядом на сомкнувшихся тележках. Лежали тихо, не шевелясь, словно покойники. Возможно, это — невидимая миру нежность. Могла бы быть страсть у Смирнова. Ведь есть же она у главного героя шутки "Медведь", репликами из которой прослоен сценический текст "Дамы с собачкой" (пьеса Анатолия Праудина и Натальи Скороход), Однако этот "одамленный" Смирнов никого, в отличие от чеховского водевиля, к барьеру не требует, в объятья не хватает, а только уныло время от времени повторяет: "Я знал женщин больше, чем воробьев", и внутри кисейной барышни сидит "обыкновенный крокодил". Никого-то Смирнов из "Медведя" говорит о своем донжуанизме и крокодилах с азартом, горящими глазами. В "Даме с собачкой" Смирнов таким образом пытается утешить собеседника (собеседницу) или усовестить. Почтенный старичок вроде бы знает твердо: нехорошо Гурову обманывать жену, но как жить самому, не имеет понятия. Праудин подчеркнуто выстраивает в первой части шеренгу людей с безликими фамилиями: Иванов, Смирнов, Гуров. Болтают себе под иронически-водевильную музычку. Тросточки, черные бабочки. В благородно-утонченных героев хрестоматийного фильма Иосифа Хейфица нельзя было не влюбиться. В Александру Куликову (Анна Сергеевна) и Василия Реутова (Гуров) можно (Реутов, похожий на иностранного туриста, как всегда, подтянут, молодцеват). Режиссер обычно ценит, вернее, придумывает персонажей, у которых "все внутри". Такой была Маргарита Лоскутникова в "Бесприданнице" и "Русском из Чикаго". У Куликовой, хотя она старательно делает паузы, обозначающие работу мысли, смотрит мимо собеседника, похоже, никакой внутренней жизни нет. Актер у Праудина должен работать на полутонах — ни Куликова, ни Реутов этого не умеют. Притом, что работают на более высоком уровне, чем в прочих спектаклях репертуара.

Жизнь, изображенная в чеховской новелле, — понятна, узнаваема, пусть и тривиальна. У Праудина все вокруг Гурова — экстраординарно. Конечно, театр должен заострять, укрупнять. Вспомним, как "театрализовалась", эксцентрически остранялась, чистка картошки во "Взрослой дочери" Анатолия Васильева, но там будничность была насыщена эмоциями. Здесь о сильных чувствах, владеющих Гуровым и Анной Сергеевной, мы должны догадываться. "Королей" играет окружение. Сами они как бы и в стороне.

В БДТ события жизни Гурова после Ялты приобретают странный и даже фантасмагорический характер. Зловещий, с многозначительной речью дворник встречает Гурова у дома Анны Сергеевны (Руслан Барабанов). Так и ждешь: кого-нибудь прирежет. Неожиданным образом Гуров заблудился в центре Москвы и оказался у Ваганьковского кладбища (сценическая рифма к ялтинскому кладбищу). Но самая удивительная метаморфоза произошла с его супругой.

До сих пор мало кого интересовали обманутые мужья и жены. Фон Дидериц (супруг Анны Сергеевны) — "лакей", жена Гурова произносит в рассказе только одну фразу: "Тебе, Димитрий, совсем не идет роль фата". Наверно, скучная женщина, без чувства юмора. Впрочем, и Анна Сергеевна тоже не Лайза Минелли. В данном случае чувство юмора не имеет значения. Кстати, у многих ли персонажей чеховской прозы оно есть? Важно, что госпожа Гурова несчастна, связь мужа для нее не тайна. Главный перекос спектакля — Татьяна Аптикеева играет обманутую супругу интереснее всех. Вряд ли ее хотели поместить в центр режиссерской композиции — так уж получилось. Мало того, что Аптикеева тоньше других — она еще и трансформировалась в мадам Баттерфляй со всеми японскими прибам-басами. Только иногда она является в кошмарах Гурову в виде Тени отца Гамлета.

Ход мысли Праудина почти понятен. Гуров, увидев в городе С. популярную оперетту Сиднея Джонса "Гейша", ассоциировал себя и жену с героями "Мадам Баттерфляй" Джакомо Пуччини. Оба произведения восходят к одному литературному первоисточнику. Правда, реальный Гуров не мог быть знаком с оперой Пуччини — она появилась спустя пять лет после "Дамы с собачкой", но это мелочи! Мы-то с вами и Праудиным не знаем "Гейши", зато знаем страдающую японку итальянского музыкального происхождения и дорогого Романа Виктюка, нашего главного гейшеведа. Почему г-жа Гурова, достав ритуальный ножик для харакири, не вскрыла себе брюшную полость (а вскрыла брюхо арбузу), я вам не скажу, но комплекс вины Пинкертона, видимо, в герое Реутова созрел без допинга (то бишь, без моря крови верной японки-бабочки). К тому же восточное кроткое страдание Гурову от Праудина импонирует. Только Гуров от Чехова не слишком отвлекался мыслью на московскую жену. Изменщик всегда найдет повод обвинить во всем жертву своей измены. Спору нет, для полнометражного спектакля маленький рассказ может обрастать ответвлениями. Однако эти ответвления не должны заслонять ствол сюжета. А смысл "Дамы с собачкой" предельно прост. Вот пришла к людям на склоне лет настоящая любовь, естественная и печальная. Ситуация вокруг этой любви безысходна. И дальше будет еще хуже. Центральный мотив творчества Чехова: недостижимость счастья — выражен в лучшем (по мнению Бунина) чеховском рассказе концентрированно, беспримесно. Праудин сочиняет свое, более отвлеченное произведение.

Разумеется, новый спектакль БДТ любопытно придуман — много ли у нас найдется профессиональных режиссеров? Все же в откровенной выстроенности "Дамы" есть какая-то стерильность, она оставляет зрителя холодным. У критика-то всегда найдется радость поковыряться в сценическом вареве, хотя, порой, и без успеха. "Золотой Софит" у Праудина явно в кармане. Известный петербургский театровед, праудолюб, с горечью призналась: "У меня нет инструментария для адекватного анализа праудинской постановки" (речь шла о "Бесприданнице"). У меня, тем более, этого самого инструментария нет в кошелке, но почему-то и не хочется подходить к "Даме с собачкой" со скальпелем. Чеховский рассказ, сколь его ни перечитываешь, пробирает до печенок. Либо эта пронзительность есть, либо нет. Все остальное — для историков театра. И в памяти останется забор... с гейшей без собачки.

Соколинский Е. Гейша без собачки: "Дама с собачкой" А.П. Чехова на малой сцене БДТ им. Г.А. Товстоногова // Современная драматургия. 2008. №4.

 

 

 

Задолго до премьеры о праудинской постановке говорили как о "спектакле с арбузами". Еще бы: настоящие арбузы среди зимы. Яркая деталь, бросается в глаза. Вот так и чеховская Анна Сергеевна для ялтинской толпы стала "дамой с собачкой".

Ну, разумеется, арбузы (грудой, в углу малой сцены, бутафорские и съедобные -- вперемешку, не отличишь). Крым ведь, Ялта. А еще -- белые от солнышка доски (и две-три особые, образующие приятные всякому пляжнику дырки в глухом заборе), светлые, не сегодняшней безупречности костюмы, вокзальные тележки ("день приезда -- день отъезда"), закуска на салфетке и т.д., словом -- курорт.

Тут же -- курортные разговоры, праздное философствование на летнюю тему -- разговор, разумеется, о дамах (хряпнутый от души арбуз развален на куски -- для наглядной демонстрации нехитрой дамской сущности). Местный "резонер" -- милейший г-н Смирнов (Леонид Неведомский) с весьма остроумным, хотя и несколько утомительным монологом о женской любви и верности, каковая в природе встречается не чаще рогатых кошек (что с него, дерзкого, взять -- "медведь"!). Местный "простак" -- г-н Иванов (Руслан Барабанов), "молодой человек, намеревающийся жениться" (на то он и простак). Местный "герой-любовник" -- г-н Гуров (Василий Реутов), безнадежно скучающий элегантный субъект, без лишних усилий дающий понять окружающим, что быть циником -- означает всего лишь быть комильфо. И, наконец, собачка -- симпатичнейший белый шпиц. И дама при ней.

Анна Сергеевна (Александра Куликова) в начале спектакля, что называется, "прекрасна без извилин". Ее беретик мил, кружева подробны, манеры неподдельно скромны, реакции -- трогательно-глуповаты. Она простодушно шевелит губами и пальчиками, стараясь сосчитать дни своего ялтинского заключения, и тревожно (слишком тревожно) стреляет глазами по сторонам, то и дело прерывая стремительный променад (собачка еле поспевает) замиранием на авансцене.

Метания прекрасной курортницы Гуров (не только от скуки, но чуть ли не из милосердия) прервет банальнейшим флиртом -- тяжелым и беспощадным в своей откровенности. "Можно дать ему кость?" -- и шпиц благодарно получает косточку, предусмотрительно припрятанную в кармане записного волокиты. "Все, как у Чехова" -- кроме, быть может, того, что поступки и тайные намерения героев абсолютно прозрачны не только для автора, но и друг для друга. В наивность режиссер Праудин верит не больше, чем в рогатых кошек.

Зрители узнают далеко не весь текст (собственно, инсценировка Праудина и Скороход сделана "по мотивам" прозы Чехова), но серьезное отклонение от маршрута чеховских героев происходит лишь одно: на карте появляется кладбище. Любуясь, согласно повести "Дама с собачкой", живописными окрестностями, Гуров и Анна Сергеевна осматривают местную достопримечательность -- старинное кладбище. Где могилы обозначены арбузами -- то по одному, то по два -- там, стало быть, похоронены близкие. Тут же заброшенная могилка, где Анна Сергеевна обнаружит собственную фамилию -- фон Дидериц... И чеховское "Пойдемте к вам... -- проговорил он тихо", -- будет сказано именно здесь, на кладбище.

И когда, расставаясь навсегда, героев сильно качнет друг к другу (с театральной откровенностью столкнутся вокзальные тележки), они еще не знают, что "качнуло" их непоправимо. Все мы -- нормальные, зрелые люди, и кто бы вздумал любить, если бы не эта как всегда внезапная близость разверстой могилы?! Тут как-то все очень связано.

"Тепло только на поверхности земли, а в верхних слоях атмосферы совсем другая температура", -- обстоятельно делятся чеховские персонажи познаниями то ли из области метеорологии, то ли -- метафизики. Ледяной холод этих "верхних слоев", равнодушную безжалостность высших сил, распоряжающихся человеческой судьбой, в этом спектакле доведется испытать всем: не переставая твердить пошлости о былых победах и "рогатых кошках", попросту погибает от неразделенной любви г-н Смирнов (в финале, утративший былую импозантность, притулится, потухший и уничтоженный, в уголке сцены, как последний нищий, пока не сгинет совсем).

Сходит с ума некогда восторженный и влюбленный г-н Иванов -- любимая жена умерла скоропостижно, не перенес (изумительно сыграно артистом Барабановым). Страдает нелюбимая гуровская жена (Татьяна Аптикеева) -- мучает супруга разнообразными высокодуховными упражнениями ("мыслящие люди" должны интересоваться политикой, театром и газетами), постылой нежностью и неуместной веселостью, не смея пролить то и дело закипающих слез.

"Вот тебе и дама с собачкой... Вот тебе и приключение..." Гурову, пережившему, казалось бы, всего лишь мимолетный курортный роман, вся его прошлая московская жизнь кажется бессмысленной и нелепой опереткой (упомянутая Чеховым "Гейша" тут как нельзя кстати). Это мучительное пробуждение души, медленное возвращение из самых натуральных бездн привычного, "взрослого" ледяного отчаяния Реутов играет потрясающе, его герой и сам готов ежеминутно сорваться в лихорадку и безумие -- нет ничего естественнее, чтобы в его гостиной вдруг объявился деликатный призрак Анны Сергеевны -- "зонтик забыла". И Гуров бросает все и мчится к ней, к "теплу на поверхности земли". К любви.

Там забор. Прямиком из Чехова: "серый, длинный, с гвоздями". Встреча двух любящих людей его на время отменит, но все дальнейшие объяснения, метания, переезды, воспоминания, клятвы и т.д. -- пойдут под аккомпанемент неумолимого строительства -- доска к доске -- глухого забора на авансцене. Пока не заколотят героев намертво, как Фирса.

Пока Гуров и Анна Сергеевна не окажутся по другую сторону забора, сидящими спиной к зрителям перед первым рядом, продолжая самый важный в их жизни диалог: "-- Перестань моя хорошая, поплакала -- и будет, мы что-нибудь придумаем... -- Но как? Скажи, как?.."

Любим, потому что смертны, или смертны, потому что любим, -- тут, как ни скажи, все правильно. И если и грозит что-то -- смертным и любящим, -- то не разлука, а вечность. Ведь так, чтобы совсем без дантова ада в праудинском спектакле обошлось -- не бывает. С поправкой на режиссерскую иронию, разумеется.

Двое любящих сидят, тесно прижавшись друг к дружке, как те самые арбузы на безвестных могилках, -- а кажется, парят в положенном им втором круге. И за гробовой доской продолжая твердить неизменное, мужское "что-нибудь придумаем" и женское "но как?".

Шитенбург Л. До гробовой доски // Город. 2008. 21апр. № 14.

 

 

 

«Говорили, что на набережной появилось новое лицо: дама с собачкой», – сюжет для небольшого рассказа. Анатолий Праудин и Наталья Скороход сочинили по чеховским мотивам «драму с антрактом». Спектакль идет на Малой сцене БДТ.

«Госпожа фон Дидериц», – вынуждена представиться блондинка в берете (А.Куликова) на первом же свидании с господином Гуровым (В.Реутов). Знакомство происходит на лютеранском кладбище, где герои прогуливаются, едва встретив друг друга. На одном из надгробных камней Анна Сергеевна обнаруживает фамилию семьи мужа. Сцена на кладбище придумана авторами инсценировки, как и многие другие сцены. А художник Александр Орлов придумал белый дощатый забор, замыкающий камерное пространство. В углу свалены арбузы, их запах заполняет зал. Ялта, лето. Арбузы – символ курорта – на какое-то мгновение превратятся и в холмики на кладбище.

А вот кто именно – Праудин или Орлов – придумал вывезти на сцену тележки, сказать трудно, но находка эта потрясающая. Две обычные сверкающие алюминием тележки, какие сейчас пользуются популярностью в больших строительных супермаркетах. С ними приятно приобретать уют и роскошь, складывать ладные финские коробки с какой-нибудь быстро- сборной мебелью. В БДТ они играют роль вагонов, составленные вместе, они становятся похожи на неловкую кровать первого гостиничного уединения. Жена Гурова качает мужа на тележке, словно ребенка в коляске. Ровная поверхность на колесах станет театральными подмостками. Гуров встречает Анну Сергеевну в театре. По Чехову дают премьеру «Гейши». Праудин превращает этот несущественный спектакль в оперу «Мадам Баттерфляй». Госпожа Гурова с помощью парика, грима и кимоно преображается в японку и выходит на сцену-тележку.

У Гуровой (Т.Аптикеева) в драме Праудина большая роль. Жена все время пытается рассмешить мужа рассказами, почерпнутыми из колонки происшествий. Вот, например, два мальчика бежали в Африку. «А где наши дети?», – в ответ цинично интересуется несчастливый отец, а в зале раздаются смешки. Монотонность бесконечных вечеров передается в рассказе двумя-тремя фразами, одним штрихом, на сцене – несколькими эпизодами. Праудин нарочно подробно останавливается на ощущении только Чеховым понятой тоски. Чета Гуровых проводит вечера, посещая театры и читая газеты. Режиссер тонко чувствует скуку и одиночество двух людей в одной комнате. Рядом с Гуровым суетится господин Иванов (Р.Барабанов), маленький человек без свойств из ранних рассказов, суетится и стесняется. Или немолодой господин Смирнов (Л.Неведомский), «медведь», так и не встретивший на дуэли свою «вдовушку с ямочками на щеках», вечно бубнящий присказку про рогатую кошку, которая встречается в природе чаще постоянной женщины.

Две пожилые театралки в антракте выглядели недовольными и сетовали на неудобные стулья и авангардный взгляд режиссера на хрестоматийную историю. Вероятно, излишняя вольность в обращении с классиком им привиделась в аскетичной декорации, потому что актеры у Праудина играют максимально достоверно, не забывая отыгрывать даже, казалось бы, такие мелочи, как неприятно идти по слякотной дороге, не хочется запачкать брюки. Или как ветер полощет шарф и заглушает голос, и все слова произносятся будто взахлеб. Праудин в «Даме с собачкой» предстает апологетом Станиславского. Может быть, даже слишком рьяным для сегодняшнего дня.

В финале г-н Гуров и г-жа Фон Дидериц сидят на одном стульчике прямо перед первым рядом, и им в отличие от дам из зала на нем удобно. Влюбленные устали быть действующими лицами своей драмы, им очень хочется побыть простыми зрителями. Они внимательно смотрят друг на друга, их волосы усыпаны снегом. «И казалось, что еще немного – и решение будет найдено, и тогда начнется новая прекрасная жизнь», – этот текст из рассказа в спектакле не звучит. Так же, как не звучат слова: «Мы отдохнем», «Еще немного, и мы узнаем, зачем живем, зачем страдаем». Спектакль заканчивается за секунду до этого знания.

Гончаренко А. Дидериц со шпицем // Театрал. 2008. Март.

 

 

 

Действие спектакля Анатолия Праудина «Дама с собачкой», поставленного на малой сцене БДТ по одноименному рассказу А.П.Чехова, сценограф Александр Орлов поместил в «ящик» из выбеленных досок, «крышку» и «четвертую стену» до поры до времени оставив открытыми.

В углу стоят две металлические тележки, наподобие тех, на которых вокзальные носильщики перевозят чемоданы. Они будут и скорым поездом, уносящим Анну Сергеевну в Петербург, и коляской, управляемой нетрезвым кучером, и ложем любви… В углу свалены зеленой горой арбузы, один из которых со смачным хрустом разрежут господин Гуров и сотоварищи. Зубами они вопьются в его нежно-красную плоть, глазами – в ту самую даму с белым шпицем, прогуливающуюся по набережной Ялты. Так буднично произойдет первая встреча главных героев. Банально до пошлости, за мужским, расслабленным южным осенним зноем, разговором о женщинах.

Праудин нарочно снижает пафос высокой любви, о которой писал Чехов. Гуров в исполнении В.Реутова – типичный скучающий курортник, женатый мужчина на отдыхе, фатовство которого заканчивается с последним днем отпуска. А.Куликова Анну Сергеевну играет простоватой, молоденькой, неуравновешенной гимназисткой. «Подцепить» такую на отдыхе – в самый раз. Все предсказуемо до приторности.

Словно заставляя своих героев задуматься о вечности, Праудин отправляет их перед свиданием в номере на прогулку по кладбищу, где надгробия – те же самые арбузы. Однако, это не подействовало. И оба катятся по наклонной примитивной интрижки, за которую мучительно стыдно. Оттого, так суетливо, отвернувшись лицом к стене, Анна и Гуров, неловко топочась на одном месте, освобождаются от одежды. Сворачиваются –по-кошачьи клубочком на сдвинутых как кушетка тележках. Ведро воды в лицо ему, ведро – ей. Вот и я вся любовная сцена. Лаконично. Мокрая одежда – никакой романтики. Физиология и только.

Праудин – режиссер-врач. Только вскрытию подлежат не тела, а души. Так трезво, без анестезии он рассказывает историю о том, как двое по своей безответственности, безалаберности, да просто в силу непреодолимых обстоятельств погубили третьего, ни в чем не повинного человека. В роли покинутой несчастной гейши, оперу о которой смотрят в театре Анна Сергеевна и Гуров, режиссер выводит главного персонажа спектакля – жену Гурова (акт.Т.Аптикеева). Красавица в лиловом, она поначалу ничего не подозревает, сверкающими глазами сморит на своего «Димитрия». Пройдя все муки непонимания, догадок и ревности, эта женщина является в трагическом гриме японской жрицы любви: страдальческие стрелки вокруг глаз, гримаса уголков губ. Вынеся на подносе тот самый разрезанный арбуз, этот запретный плод, вкушенный ее супругом, она смиренно поклонится сопернице, загоняя ее в угол. Будто прощая ее, по-христиански подставляя вторую щеку.

А двое… двое так и останутся сидеть перед уже заколоченной досками четвертой стеной сцены, повторяя снова и снова: «Как дальше?» - «Погоди, мы что-нибудь придумаем». И ясно одно: не придумают. Пройдут все круги ада, и вернутся к первому. И так до конца дней своих, они будут поднимать этот камень в гору, а он с грохотом катиться вниз. Как проклятие за нарушенную заповедь.

К. Павлюченко. Любовь с ароматом арбуза // Невское время. 2008. 27 фев.

 

 

 

Начну с начала, с тихого крика далеких чаек, мягкого октябрьского солнышка, плеска волн, со светлого дощатого загона, будто выбеленного известью, как белят в Крыму все подряд... В углу лежат аппетитные, тугие, как надутые шары, хрумкие арбузы. Ведь где-то они должны лежать, если в рассказе, после первой близости с Анной Сергеевной, не зная, что сказать, Гуров полчаса ест арбуз. В спектакле Анатолия Праудина первый кусок Гуров съест, нежась на солнышке в хорошем мужском обществе, где рассуждают о женщинах, лениво глядя на набережную. Там прогуливается дама с белым шпицем. "Вон она", - скажет Гуров, вгрызаясь в спелую арбузную мякоть.

"Дама с собачкой" живет в сознании как рассказ о двоих. Рассказ безлюдный, как осенняя Ялта. Тенью - неприятная жена Гурова, сутулый лысоватый муж Анны Сергеевны, да еще этот, легендарный, из Докторского клуба: "А давеча вы были правы: осетрина-то с душком!". Но они - точно тени, они не интересуют Чехова, мир в присутствии любви двоих отступает, в нем ни драм, ни водевилей, его просто нет, как нет никого для Анны Сергеевны и Гурова.

Пьеса, которую написали А. Праудин и Н.Скороход, заселена. Сквозь доски загона туда-сюда ходят молодой сладковато-водевильный Иванов - Руслан Барабанов, немолодой и тоже водевильный, рокочущий бархатными низами Смирнов (Леонид Неведомский) и еще один, совсем без слов, наверное, Петров или Сидоров. Один старше, другой младше, Гуров - в "кризисе среднего возраста", но каждый переживает свой водевиль, свою драму, свою любовь, свое несчастье - и мотивы эти просто и виртуозно переплетены в общую драму жизни. Вписана в нее и Варвара Михайловна, жена Гурова (Татьяна Аптикеева).

"Даму с собачкой", ее лирику в театре всегда соединяют с чем-то сатирическим, являющим пошлость мира, как правило, это сентенции из "Записных книжек". В давней постановке "Танго беллетриста" Праудин и Скороход уже проводили опыт по взбалтыванию в одном флаконе "Дамы с собачкой" и героев чеховских водевилей. Взбившаяся суспензия, воплощенная на сцене Омской драмы, была, на мой взгляд, довольно мутноватой. Опыт соединения удался только теперь. "Дама с собачкой" разбивает мудрую мысль Б.Зингермана о том, что раз и навсегда Чехов разделил мир водевильных и драматических героев, не пустив всех этих Смирновых и Поповых на порог больших пьес. Да, не пустил, а Праудин и Скороход открыли им дверь: входите. Те вошли... и стали героями драмы, хотя Гуров твердил жене: "Зачем нам драма, если нет идеи? Если нет идеи, то и без драмы хорошо", - и провозглашал: "Виват, стультиция! Да здравствует глупость!"

Чехов умер 15 июля 1904 года, через четыре месяца после того, как 17 февраля в Милане спели премьеру "Мадам Баттерфляй" о любви бывшей гейши к победительному лейтенанту Пинкертону.

Пятью годами раньше, в "Даме с собачкой", Гуров и Анна Сергеевна смотрят оперетту "Гейша". Очевидно, с хорошим концом.

В сегодняшнем спектакле Гуров (Василий Реутов) появляется не в мягкой шляпе и плаще a la Алексей Баталов, а во франтоватом "колониальном" костюме курортного завоевателя. Недаром "готовился когда-то петь в частной опере". Теперь имеет вполне опереточный вид, хотя жена упорно повторяет, что ему не идет роль фата. Но он точно - курортный фат: у него в кармане заранее приготовлена и завернута в чистый платок косточка для шпица.

О, эти русские Пинкертоны! Очень скоро карнавальный костюм Гурова жизнь сменит на черное пальто, и побредет он вдоль забора города С. в театр, где дают "Гейшу", а его жена, осознавшая многочисленные измены "Димитрия", собираясь на карнавал, явится вдруг ему и Анне Сергеевне персонажем этой оперетты... или оперной мадам Баттерфляй? Так или иначе, она густо набелит несчастное заплаканное лицо, пожалуется на мужа бесконечно преданному ей другу Смирнову и будет отныне верной покинутой гейшей, Чио-Чио-сан, подносящей Анне Сергеевне разрезанный спелый арбуз.

- Простите... простите... - Анна Сергеевна (Александра Куликова) будет сжиматься все больше, стыдиться, извиняться. Неловко, унизительно.

Превращение водевиля - в драму, оперетты - в оперу, низкого - в высокое, вихрь повторений одних и тех же фраз, приобретающих другой смысл от иного поворота сюжета. Спектакль малой сцены оркестрован так, как это умеет Праудин "большого стиля", больших сцен. От этого никак не страдает камерная история Анны Сергеевны и Гурова.

При этом "Дама с собачкой" - редкое "смысловое дефиле" роскошных костюмов Ирины Чередниковой. Здесь все: и цитаты из "Мадам Баттерфляй", и принятые в Чехове светлые пиджаки, и сшитые по моде грациозные фигаро, накидки, изысканные шляпы, боа. "Порочная" Анна Сергеевна в поезде похожа на "Незнакомку" Крамского (тому ведь позировала тоже женщина с сомнительной репутацией...) и одновременно - на Анну Каренину в спектакле Праудина "Дневник Анны К." Роскошь нарядов нужна затем, чтобы прийти к финальному серому платью Анны Сергеевны и черному пальто Гурова. Как далек он нынче от маскарада с "колониальными" бриджами и кепками. Карнавал окончен.

Это спектакль выверенный, актеры играют на редкость строго, без сантиментов. Праудин смотрит на историю мудро, по-мужски, с иронией и жалостью: спектакль не столько про любовь, сколько про жизнь, ее заборы и загоны, а значит, драма будет у всех, вне зависимости от того, кем ты родился - героем или фатом.

Весь спектакль зеркало сцены постепенно зарастает забором - тем самым, вдоль которого шел Гуров в городе С. И это - уникальное сценографическое решение Александра Орлова.

В финале Гуров по эту сторону забора гладит доски: "Как ты живешь там?". Анна Сергеевна тихо плачет по ту сторону, ее легкая тень мелькает в щелях. Устав плакать, она наконец выходит. Нежно касаясь волос друг друга, они посыпают головы театральным снегом. Потом садятся в зале. "Подожди, что-нибудь придумаем". - "Как? Как?" Уже не "перелетные птицы, которых заставили жить в разных клетках", а смиренно сидящие в театре жизни тихие люди. На сцене этого театра - никакого действия, никаких оперетт, опер и драм, и вместо занавеса стоит глухой забор, который никогда не раздвинется: за ним замурована жизнь со спелыми ялтинскими арбузами, солнцем, легкими флиртами, опереттой "Гейша" и нашими ролями в ней. Карнавал закончен.

Дмитревская М. Конец карнавала: "Дама с собачкой". БДТ имени Г.А.Товстоногова // Культура. 2008. 7-13 февр.

 

 

 

Глупо быть актёром, мочи нет. Изволь выходить на сцену, разыгрывать страстную любовь, выкидывать коленца на лошадиный манер, твердить без умолку одни и те же реплики. Главное же — придётся, не отклоняясь, двигаться по колее выстроенного сюжета, очень логично, от завязки к развязке, строго сквозь кульминацию. Законы жанра выдерживать. Если ты важный чиновник — будь последовательно туп. Если женился по счастливой щенячьей любви — будь счастлив хотя бы во время медового месяца. Завязал курортный роман — возьми своё и забудь сразу по отправлении поезда… А если всё не так?

Писатель Гоголь, как известно, устраивал у себя с жанрами полнейшую чехарду, руководствуясь безупречным рецептом: «Весёлое мигом обратится в печальное, если только долго застоишься перед ним». Актёр Чаплин, ничего не ведая о писателе Гоголе, превратил этот рецепт в закон: «Комедия — жизнь, снятая общим планом, трагедия — она же, но на крупном плане». А режиссёр Праудин, работая на малой сцене БДТ, к крупным планам буквально принуждён, спешить же мимо жизни ему и вовсе некуда. Так что в его «Даме с собачкой» всё рано или поздно оборачивается собственной противоположностью. Достойная, порядочная жена — опереточной гейшей. Свадебное путешествие в солнечную Италию — нелепой трагедией: невеста сгорает от внезапной болезни ещё на борту парохода. Вальяжный господин, любящий рассуждать о рогатых кошках, вдруг появится печальный и в обносках, и присядет с краешку. Даже газетная заметка о студенческой гулянке, если только «застояться перед ней» и дочитать до конца, из забавной станет жуткой и завершится чьей-нибудь смертью. А внимательно разглядывая надгробия на провинциальном кладбище, непременно обнаружишь на одном из них своё имя…

У Честертона в одном из рассказов герой начинает рассказывать о происшествии, случившемся с ним накануне. Слушатели время от времени перебивают его, стараясь угадать финал; но каждый раз выясняется, что жизнь не соблюдает единства действия — и на ходу, без швов, за полчаса четырежды меняет жанр. Слушатели растеряны. Примерно так же, как растеряны герои «Дамы с собачкой», обнаружившие, что курортный роман, неведомо как, оказался началом длинной и умной истории настоящей любви. В самом начале спектакля они, помнится, ничего не имели против того, чтобы быть актёрами: позировали, фланировали, поправляли кто пробор, а кто локон, без стеснения останавались в центре сцены… Когда же началась совсем другая история — начали жаться по краям. А под конец и вовсе сошли со сцены и тихо сели в зал. По той банальнейшей причине, что тем, кто влюблён по-настоящему, актёрствовать стыдно. И потому ещё, что сцену тем временем обнесли непроницаемым дощатым забором. Пока человек не живёт, ему, в общем-то, всё равно, по какую сторону забора быть — внутри даже уютнее. Прожектора опять же, лестно. Но «Дама с собачкой» — про тех, кому внезапно стало не всё равно. Да и так ли уж страшно покончить со сценической жизнью, если с самого начала — с начала любви, то бишь, — твоё имя уже было написано на том надгробии?.

 

Вот уже вторую «Даму» подряд Наталья Скороход сводит счёты с жанровыми традициями. На сей раз удачно. Не только потому, что Чехов и сам любил заниматься тем же самым, а Дюма-сын, напротив, не любил совсем (хотя и поэтому тоже). Но Праудин идёт по пути парадоксальному: для него не театр — пена жизни, которую надо счистить, чтобы добраться до правды, но жизнь — обочина театра, в строгом смысле слова — самая маргинальная его разновидность (ведь margin es значит край). Зрители, перекуривая на лестнице, недовольно шипели: что это ещё за авангард? а где тут про любовь? ну-ка все на защиту Чехова! А это, господа, система Станиславского так выглядит, если её правильно применить. Чрезвычайно радикальная методика. И то, что она в своё время была придумана именно для воплощения чеховских текстов, в данном случае чрезвычайно важно: именно у этого автора персонажи, внезапно обнаружив в своей жизни что-то по-настоящему ценное (любовь, идею, призвание), не начинают бунтовать или проповедовать, а тихо отходят в сторону. Фальшь привычного уклада для них становится так же невыносима, как невыносима была фальшь устоявшихся приёмов и традиций для создателя Системы. С точки зрения общества — чеховского ли, нынешнего ли, вообще любого — воля к подлинности существования неминуемо превращает человека в маргинала.

«Если нет идеи, не может быть и драмы», — говорит Гуров. Ещё и потому, что ни та, ни другая просто не могут выглядеть «привычно». Событие всегда происходит впервые, наново, или же — это просто вытверженный текст. И качество этого текста уже неважно — вместо него всегда можно сказать «и тому подобное, и прочее». Например, реплика, которую произносит герой Леонида Неведомского, выстроена по всем правилам «театрального искусства»: она эффектна, парадоксальна, в ней есть «отличная находка» — центральный образ рогатой кошки, и сопутствующий реквизит — гвоздь, который всегда появляется точно в нужном месте текста… И играть эту реплику можно сколько угодно раз и в любой момент — так хорошо и чисто она отлажена исполнителем. Но ведь это просто опереточная реприза, её цель — не смысл, но шик. А вот любовь, обрушивающаяся на главных героев, невероятна и чудовищна — как раз потому, что является правдой наперекор всему остальному: курортному контексту, поведению партнёров по сцене, настрою зрительного зала…

Так ведь это, собственно, и есть сюжет чеховского рассказа. История, забавная и пустячная, как белый шпиц, обернулась такой невыносимой подлинностью, — стоило лишь Чехову «застояться» перед ней, — что рассказ пришлось просто оборвать: любой литературный финал казался фальшью. Даже по самым строгим меркам — стопроцентно маргинальный приём. Вообще говоря, «Дама с собачкой» в БДТ — это маргинальный спектакль, поставленный по маргинальному рассказу (про маргиналов) с помощью маргинальной театральной методики. И это не нагромождение тавтологий, а пресловутое единство замысла. Собственно, за последние много лет я дважды видел, чтобы система Станиславского действительно работала. Первый раз — когда смотрел «Даму с собачкой». Второй раз — когда пересматривал.

Гусев А. Жизнь по краю сцены // Империя драмы. 2008. Фев. № 14.

Художественный руководитель театра – Андрей Могучий