Пресса о спектакле «Время женщин»

На сцене ДК имени Горького - премьера спектакля БДТ "Время женщин"// Вести.17.02.2012 >>>

 

В БДТ наступает «Время женщин» // http://www.tvkultura.ru/news.html?id=928408&cid=178. 2012. 16 февр. >>>

 

В БДТ наступило «Время женщин» // http://www.ntv.ru/novosti/270296/. 2012. 16 февр. >>>

 

 

Межова Д. Времена не выбирают // Культурный Петербург. 2012. № 3.

В феврале в репертуаре БДТ им. Г.А. Товстоногова, на время реконструкции собственной сцены квартирующего в ДК им. Горького, появился новый спектакль — «Время женщин». В основу постановки был положен одноименный роман петербургского прозаика Елены Чижовой, который в 2009 году был удостоен литературной премии «Русский Букер». Вместе с режиссером Геннадием Тростянецким писательница сделала сценическую адаптацию текста, переведя его на театральный язык. Проза Елены Чижовой нетороплива и размеренна. Спектакль Геннадия Тростянецкого, в отличие от литературного первоисточника, стартует динамично и с первых минут набирает стремительный темп, который исправно удерживает более трех часов кряду. В первой сцене среди решенного в духе царства машинерии пространства завода появляется мужеподобная глава месткома Зоя Ивановна (Диана Шишляева), с огромной халой на голове и нотками металла в голосе. За ней рядами выстроились те, кто являет собой рабочий класс, уверенно устремленный в светлое будущее.

 

Здесь, на заводе, под барабанную дробь мужчины и женщины механически, строго следуя распорядку дня и соблюдая безупречное общественное лицо, работают на благо огромной страны. Картина в духе трудовых будней Единого Государства из романа «Мы» Евгения Замятина. Судьба главной героини Антонины (Нина Александрова) сложилась, на первый взгляд, неплохо: уехав из деревни, она перебралась в Ленинград, стала работать на заводе, родила ребенка, но ребенка незаконного — без отца. После рождения дочки девушке дают комнату в коммуналке, где живут три бабушки, которых бывшая соседка именует не иначе как «ведьмами». Однако Гликерия (Екатерина Толубеева), Ариадна (Татьяна Бедова) и Евдокия (Ирина Соколова), оказываются отнюдь не порождением бесовской силы, а мудрыми женщинами преклонного возраста, пережившими и революцию, и тяжелые годы становления коммунизма, и Великую Отечественную. Потеряв своих мужчин и детей в кризисные моменты российской истории, они оказались одинокими — новое время вытеснило бабушек вместе с их «старорежимными» ценностями в пространство небольшой ленинградской коммуналки.

 

«Бабушкин» мир на сцене существует, словно, в параллельной реальности: невозможным кажется в одном городе такое тесное соседство бездушного, индустриального заводского пространства с его гротескным женсоветом и рабочими, исповедующими директивные, спущенные сверху, нравы, и коммуналки, где на стенах висят старые черно-белые фотопортреты, а на полках покоятся книги на французском. В такой атмосфере и растет маленькая Сюзанна, которой чужие люди заменили семью. Бабушки воспитывают случайно обретенную внучку по-своему: крестят в церкви и называют Софьей, учат вышивать и читать по-французски. А отправив на елку в Мариинский театр, сами бегут занимать очередь за мукой, чтобы хоть как-то прокормиться. И в этой сцене контраст Ленинграда образца советской действительности и непреходящих «бабушкиных» ценностей достигает своего пика. Над алым бархатным занавесом счастливая девчушка, впервые слушая Чайковского, даже не догадывается о том, что все остальные советские дети толпой отправляются на другие «ёлки», а ее родные вынуждены в буквальном смысле бороться с такими же, как они, советскими гражданами за лишний пакет муки.

 

Сокрушительное противостояние двух мировоззрений, двух систем ценностей в плоскости быта, однако, скорее фон, на котором разворачивается трагедия этих женщин. Сообразительная Сюзанна, понимающая даже по-французски, не говорит ни слова, а ее мать боится, что дочку признают инвалидом и скрывает ее немоту. Но когда Антонина смертельно заболевает, оказывается, что кроме «чужих» бабушек никому ее дочь не нужна. Ожидать помощи от мужчин в этом случае бесполезно — их словно не существует. Даже благородный на первый взгляд Николай Ручейников (Дмитрий Мурашев), оказывается на самом деле жалким приспособленцем. И дело здесь не в феминистских настроениях, а в констатации исторического факта — целое поколение мужчин погибло на войне, заменить которых оказалось некому. В спектакле бойко смешаны и выразительные средства, и жанры всех калибров: мюзикл перерастает в проникновенную лирическую сцену, а видеопроекции дополняет живая музыка. Весь этот мощный театральный арсенал брошен на привлечение внимания к проблеме потери исторической памяти, когда исторические уроки оказываются забыты. И автор, и режиссер намеренно сгущают краски, заостряя внимания на бытовых деталях: дефиците продуктов, очереди на телевизор, квартирном вопросе. Правда, иногда слишком преувеличивая вмешательство идеологической пропаганды в жизнь обычного человека. Но эти перегибы скорее выступают в качестве наглядных доказательств того, что были и в истории нашей страны такие времена. Однако сущность проблемы потери исторической памяти всегда связана с невозможностью принять события прошлого как неизменные обстоятельства, чтобы извлечь из них уроки. И в финале спектакля герои, выйдя на авансцену, на языке глухонемых исполняют легендарную песню Соловьева-Седого о Ленинграде, с благодарностью и горечью вспоминая тот город, где в 60-е произошла эта история.

 

 

Добрякова Е. «Товстоногов без спроса входит на твою планету» // Невское время. 2012. 15 мая.

Постановка «Время женщин» по одноименному роману петербургской писательницы Елены Чижовой, которая осуществлена режиссером Геннадием Тростянецким в Большом драматическом театре им. Г.А. Товстоногова, стала одной из самых громких премьер нынешнего сезона, неровный по ритму, длинный по времени (четыре с половиной часа) спектакль сначала отторгает от себя, а потом затягивает свои сети и не отпускает до самого финала. Одно из самых главных достоинств работы Геннадия Тростянецкого - спектакль получился очень петербуржским по духу, по атмосфере, по теме, где есть место блокаде, и быту ленинградских коммуналок, и заводским будням.

- Геннадий Рафаилович. почему вы решили взять для постановки роман «Время женщин»?

- Роман Елены Чижовой - новый витое возвращения ко времени 50-60-х, жесткий взгляд на него человека сегодняшнего). Люди, живущие одновременно в разных пластах времени, - вот что мне показалось точным в романе. А прозу люблю ствить еще со студенческих времен. И в Омске, и в Риге, и в Орле с азартом ставил прозу. И мой первый спектакль в Москве был по роману Виктора Астафьева «Печальный детектив». Я убедил главного режиссера, что именно это название необходимо Театру имени Моссовета.

- А в БДТ кого-то пришлось убеждать? Были какие-то ограничения?

- Никаких. Я буквально примчался в театр с журналом «Звезда». Прочитав роман, Темур Чхеидзе немедленно попросил меня позвонить автору. Он был так же взволнован книгой, как и я, и предоставил мне полную свободу в сочинении спектакля.

- Интересно, как сама Елена Чижова восприняла новость о постановке?

- Каждый литератор мечтает сделать своих героев живыми. А тут открывалась реальная возможность увидеть, как они дышат и смеются, пьют чай и покашливают. Да еще в БДТ! Поколение Чижовой выросло на товстоноговских спектаклях! Мы договорились, что я начну работу над сценическим вариантом текста, продумаю конструкцию, линию каждого персонажа, определюсь с ритмами и общей атмосферой. Потом уже каждый поворот и каждое слово мы обсуждали вместе. Елена Семеновна человек творческий, чуткий и внимательный ко всяким предложениям.

- Я смотрела этот спектакль и чувствовала, то человек, написавший это, будто бы весь в том времени, захлебывается воспоминаниями и все для него так значительно...

- Один факт из биографии Чижовой меня потряс. С десяток лет назад, находясь в круизе, вместе с сотнями других пассажиров она пережила пожар на теплоходе.

И с того дня дала себе слово заниматься только тем, в чем видела подлинный смысл жизни. В одну минуту она оставила свой бизнес и, что называется, «повернула глаза зрачками в душу». Стала писать. Сейчас уже десять стран переводят и издают «Время женщин». Хотя роман был воспринят далеко неоднозначно, была и резкая критика. Однако в 2009 году роман получил «Русский Букер».

- Трудно было найти актрис на главные роли? Слышала, что Светлану Крючкову вы приглашали, а она отказалась…

- У Крючковой были обязательства -

контракт в Соединенных Штатах. Другие

звездные актрисы БДТ не вошли в работу

по творческим и рабочим причинам. Возникла идея пригласить на роль Евдокии, одной из трех главных старушек, Ирину Соколову. Я знал ее давно - но издалека. Это

стало огромной удачей спектакля. Детство,

юность актрисы, история ее близких и родных тесно соприкасается с войнами, блокадой, ленинградскими улицами...

- Ее игра потрясает - веришь абсолютно. Может, Ирина Леонидовна сама давно ждала такой роли?

- Я видел ее в разных спектаклях - талантище! Она всегда прекрасно работает. Для нее играть на сцене - как дышать. И это радостное дыхание. Ничего вымученного. Бездна юмора. Прежде всего по отношению к себе самой. В первый акт у нас вторгаются воспоминания Евдокии, во второй - Гликерии - Екатерины Толубеевой, в третьем - Ариадны, которую играет Татьяна Бедова. И Соколова первая на репетициях поняла, как играть настоящее через память прошлого. Так они сроднились, эти три актрисы, что во время спектакля, кажется, перетекали друг в друга.

- Сидит ли у вас под коркой: а как бы оценил Товстоногов - ваш учитель? Авторитет Мастера мешает или помогает?

- Учитель всегда перед глазами. Он ведь без спроса входит на твою планету. Да и ты сам все время крутишься вокруг планеты Учителя - то правой ножкой, то левой соскользнешь, вот-вот себя потеряешь. Ты должен оставаться на своей планете. Но... все товстоноговские ученики чувствуют его влияние. В этом спектакле я был, кажется, довольно самостоятельным.

- У вас получился спектакль, в котором смешались стили и жанры - трагедия соседствует с комическим, лирика рядом с жесткой натурой, да еще поют, как в советской опере!

- Все эти жанры диктовались самим материалом романа, если хотите, самой жизнью, ее трагизмом, порой фарсовой парадоксальностью. Для нас во «Времени женщин» сама собой определилась главная задача - посмотреть на судьбу молодой девушки Тони как на документ эпохи. В главной героине - Тоне Беспаловой, которую играют в паре актрисы Елена Шварева и Нина Александрова, - отражена судьба одной из тех тысяч девушек, которые в 1956 году каждое утро шли на проходные ленинградских заводов. Тоня вечно на полусогнутых, чувствует себя всем обязанной, виновата, что немцы вошли в ее село, что мать ее родила не вовремя, что сама она дочку родила без мужа, что девочка не говорит, что мало денег получает. А все ведь должно быть наоборот - перед ней должна испытывать вину власть и ей должна быть обязана!

- Режиссер и драматург Иван Вырыпаев считает, что невозможно сделать трагедии на современном материале, трагедии остались в Древней Греции. Но вот ваш спектакль показывает огромную трагедию людей, страны, общества.

- Я думаю, Иван излишне категоричен. Разве можно у кого-то отнять право смотреть на происходящее через трагическую призму. Подлинный художник откроет нам то, мимо чего многие бы прошли, не заметив. Да, во многих сегодняшних спектаклях большая работа для ума и глаза, в них миллион ассоциаций, реминисценций, зашифрованных знаков, многозначительности. Но почему так часто скулы сводит от скуки? Иногда - если артисты не наигрывают -разгадывать эти знаки доставляет удовольствие. Только сердце остается в недоумении, а то и вовсе отдыхает. Театр требует не знаков, а живого трепетного актерского чувства. Поиск этого есть мучительный труд. А придумать играть «Отелло» на подводной лодке или перенести действие «Трех сестер» на нудистский пляж - совсем не трудно. Можно взорвать театральный интернет!

- Но это же авангард, разве он не имеет права на существование?

- Для меня пример абсолютного авангарда

- фильм «Рассекая волны» Ларса фон Триера. Там все внове - и сюжет, и способ съемки, и, главное, потрясающее актерское существование. Но вы не замечаете этого авангарда! Вы испытываете эмоциональный шок. Ваша душа завоевана целиком. А «Сонеты Шекспира» Боба Уилсона в театре «Берлинер ансамбль»! В одном академическом театре мне предложили поставить спектакль по стихам Иосифа Бродского. Я читаю по одному стихотворению за вечер. И открывается, что за сложным Бродским - никакой зауми. Стих состоит из узнаваемых примет моей собственной жизни. И за всем этим - до щемящей боли узнаваемое человеческое чувство. Он пишет про расстояние в пять шагов от стула до двери, про уход любимого человека, про уход любви. Навсегдашний уход. И эти пять шагов буквально на твоих глазах превращаются в трагическую дорогу расставания. Ком в горле.

- Женщины-авторы и женщины-героини занимают особое место в вашем творчестве. Почему?

- Моя мама работала в школе. Вот у меня на столе - видите? - ее фотография того времени. Она преподавала русский язык и литературу. Она мне рассказывала: «Я ребятам-десятиклассникам читаю Маяковского, смотрю на них, улыбаюсь, головой встряхиваю в ритм стиха, а слезы градом -потому что знаю: судьба их уже предрешена. Эвакуация. Георгиевск. Сорок второй год. Они с парты - сразу на фронт». Мамы нет со мной уже 30 лет. Но каждой своей работой я продолжаю вести с ней диалог. Помните, какое слово в финале спектакля вырывается из уст немой девочки, обретающей голос? «Мама». Этого в книге нет - мы все придумали. С Еленой Чижовой. С Катей Максимовой, режиссером, верным помощником. Со многими актерами - многое придумали вместе в этой ленинградской истории. Такое нынче время - время женщин.

 

 

 

Шитенбург Л. Стоит ли идти на «Время женщин» в БДТ? // Город 812. 2012. № 13.

 

Получивший премию «Русский букер» 2009 года, на удивление переоцененный роман Елены Чижовой инсценируется уже второй раз - первым оказался московский «Современник». Понятно, почему за этот материал взялся Тростянецкий - спектакли о трудной женской доле ему удавались всегда неизмеримо лучше классических постановок. Омский спектакль «У войны - не женское лицо» по прозе Светланы Алексиевич в свое время принес заслуженную славу, ленсоветовский «Если проживу лето...» по «Цинковым мальчикам» той же Алексиевич был принят куда более сдержанно (и быстро закрыт), однако, несмотря на уже тогда многих насторожившую истерическую интонацию, с полным основанием считался работой вполне достойной. И конечно же, режиссер не смог пройти мимо романа, в котором три ленинградские старухи, потерявшие свои семьи кто в Первую мировую, кто - во Вторую, а кто в сталинских лагерях, -вынянчивают и спасают немую дочку молоденькой соседки по коммуналке, лимитчицы, к тому же еще и до смерти надорвавшейся на заводе.

 

Сцена ДК Горького великовата для декораций Олега Головко: в центре помещено сооружение, которое, «как ни крути» (буквально), оказывается комнатой в ленинградской коммуналке, со множеством милых подробностей, из которых самая поэтическая - венчающий отсутствующую крышу белый гипсовый ангел, вместо Александрийского столпа взлетевший на какой-то хозяйственный тюк. А по контрасту с нищим, но драгоценным уютом - абстрактного назначения высоченные металлические конструкции, обозначающие тот самый завод, где трудится в две, а если мастер разрешит, то и в три смены, Беспалова Тоня, мать-одиночка. Железные штуковины эти то и дело ходят ходуном, прикрепленные к ним манекены-рабочие болтаются, словно висельники, словом, о технике безопасности и ценности жизни трудящихся (артистов, музыкантов и монтировщиков в данном случае) в спектакле представление примерно такое же, как в воспеваемом им начале 60-х годов прошлого века. Если что - в жизни всегда есть место подвигу.

 

Сполна освоив мелодраматическую роскошь сюжета, Геннадий Тростянецкий, однако, пытается разогнать его до эпических масштабов. Поэтому «отрицательные персонажи» (работники месткома и члены женсовета, бывшая стерва-соседка, «нюрки-хлеборезки» всех мастей, мужики-охальники и девки-оторвы) оказываются некими ожившими зловещими карикатурами, а некоторые сцены становятся поводом для своего рода «драматических арий» и «ораторий» - под аккомпанемент маленького оркестра актеры исполняют речитативом или даже пропевают прозаический текст. Отчего спектакль начинает напоминать не вполне гармоничное соединение додинского «Московского хора» с любимовской «Шарашкой» - ну что ж, весьма достойные образцы.

 

Главная героиня Тоня, простодушная мученица с золотым сердцем (Нина Александрова) - не только «голос из хора», но и «тело из кордебалета»: ее работа - это серия резких однообразных движений в пустоте, изматывающий механический танец. Все эти приемы - включая вставные интермедии-воспоминания героинь (о прошлой жизни, где у каждой из них был возлюбленный, сын, муж или брат - и все в сомнительном исполнении артиста Аршинникова) - все это должно отдельную женскую судьбу превратить в Судьбу Страны.

 

А между тем, если в этом спектакле что и удается - так это как раз скромная частная история. Самое что ни на есть «мелкотемье». Три одинокие старушки, три крестные (не тощий наш быт, так и совсем бы феи): Ариадна, трепетная дама «из бывших» (Татьяна Бедова), Гликерия, романтичная тихоня (Екатерина Толубеева), и Евдокия, суровая неукротимая озорница из самого что ни на есть «народа» (а вот такое может сыграть только Ирина Соколова). Тайно покрестить ребеночка, обиходить, приласкать, в Мариинский театр по знакомству отправить, за мукой очередь отстоять, отметиться, где надо, а когда беда придет - отдать последнее, хитрить, умолять, падать в ноги, но дитя спасти. В общем, при деле бабушки.

 

И пусть середина 1960-х в спектакле практически ничем (кроме телевизора разве что) не отличается от пятидесятых или вовсе поздних тридцатых, пусть героини живут в некоем абстрактном «советском времени» - но именно их манеры, оценки и повадки создают на сцене островки подлинности. Зрительницы в зале могут только догадываться, откуда артистка Соколова так близко знала их бабушку или маму, но что знала лично, близко и многие годы - это несомненно. И люди в зале тихонько плачут, вспоминая своих родных - таких же стареньких, некрупных и несгибаемых.

 

Но этих слез Геннадию Тростянецкому мало. Напор не тот. В этом его спектакле - как и во всех прочих - все должно быть наотмашь, напролом, навзрыд. Не удивительно, что получается от этого немного наискосок и набекрень. Бог с ней, со вставной сценой визита Хрущева к одру умирающей - шутка глупая, но смешная (тем более что сыграна Сергеем Лосевым, как всегда, превосходно). Дело в другом. Возгоняя градус сентиментальности до взрывоопасных значений, режиссер устраивает предсмертное адажио Тони на фоне Красной площади, потом ее свадьбу с мертвым женихом; затем кроха, геройски отмолчавшая весь четырехчасовой спектакль, бежит на авансцену с криком «Мама!», а потом и весь «ленинградский хор» участников спектакля под аккомпанемент оркестра беззвучно (то бишь на языке жестов) грянет «Город над вольной Невой», чтобы завершить куплет уже в полный голос истошным воплем «Слушай, Ленинград!..».

 

Нельзя сказать, что Тростянецкому изменило чувство меры - его у режиссера, отнюдь не лишенного достоинств, отродясь в заводе не было. Но даже у патетики есть предел. Закономерно не добравшись до трагедии, превратить камерную драму в жестокий фарс -это немного чересчур. Наверное, очень трудно создать гимн Женщине, используя при этом старые добрые средства и приемы из арсенала советской наглядной пропаганды и агитации.

 

 

Мазурова С. Ленинградская история взбудоражила театральный Петербург // Российская газета. 2012. 11 апр.

Петербургская писательница Елена Чижова и известный режиссер Геннадий Тростянецкий на "Деловом завтраке" в петербургской редакции "Российской газеты" рассказали историю постановки в БДТ имени Товстоногова спектакля "Время женщин" по роману Чижовой, получившему "Русского Букера". Гости "РГ" объяснили, как вышло, что премьера в петербургском БДТ состоялась позже, чем в московском "Современнике", и почему эти постановки не конкурируют между собой.

 

Разговор начался с того, кому автор книги отдала право первой постановки и как рождались спектакли - ведь режиссер "Современника" Егор Перегудов не только первым перенес роман Чижовой на сцену, но и успел получить за спектакль премию Союза театральных деятелей "Хрустальный гвоздь".

 

Геннадий Тростянецкий: "Время женщин" я прочитал на одном дыхании и тут же позвонил Темуру Чхеидзе. Художественный руководитель БДТ откликнулся мгновенно: вещь-то живая, на современную тему, такой спектакль театру - позарез. "Звоните автору!". Чижова охнула и - дала согласие! Начинаем вместе работать над инсценировкой. Через две недели выясняется: "Время женщин" будет ставить "Современник".

 

Елена Чижова: Я оказалась в сложной ситуации. Не с юридической, а, скорее, с этической точки зрения. Но, как бы то ни было, именно в сложных ситуациях самое правильное - действовать прямо и честно. Конечно, я сообщила завлиту "Современника" Евгении Кузнецовой о петербургском предложении и о том, что не могу дать окончательного ответа, пока не поговорю с БДТ. Услышав о БДТ, "Современник" тоже взял тайм-аут. Оба театра сложившуюся ситуацию обдумали и пришли к выводу, что режиссеры абсолютно разные и по стилю работы, и по возрасту. Все решилось путем мирных переговоров, и я заключила сразу два контракта. В Москве начали репетировать раньше. Тростянецкий в то время был занят постановкой спектакля в Польше и приступил к работе позже.

 

Тростянецкий: Елена Семеновна, вы упустили, что все развивалось, как детектив! (Смеется). Раздается звонок: "Геннадий Рафаилович, это Чижова, мне звонили из "Современника", они собираются ставить "Время женщин". "Как?!" - не верю своим ушам. Она: " Если вы скажете "нет", я им откажу. Но понимаете… Москва! "Современник"!" Я в замешательстве… "Узнайте, когда выпускают?". Через минуту звонок: " Уже начали репетировать!" Пауза. "Спросите, кто ставит?" Чижова: " Егор Перегудов. Я им сказала, что в БДТ ставит Тростянецкий. Взяли тайм-аут, просили перезвонить". Через 2 минуты снова звонок: "Они уверяют: пересечений не будет. Перегудов - молодой режиссер, не поставит, как Тростянецкий, все будет по-другому!".

 

Так оно и случилось. Мы великодушно уступили дорогу молодым. Ревности вовсе не было, а была гордость и радость. Для "Современника" эта работа - в продолжении традиции их знаменитых "женских спектаклей". Вспомните, к примеру, "Крутой маршрут" по повести Евгении Гинзбург. Вспомните, что за личность у них у руля! Сказать "нет" было бы большим грехом, не правильно это было бы…

 

Егор Перегудов сочинил трепетный "наивный рассказ". А у нас, так сказать, "фреска". "Москва-Ленинград соревнуются!" Наши спектакли друг друга дополняют. Вот такой парадокс.

 

Чижова: Мне-то как раз кажется, что это совсем не парадокс, а результат того, с каким увлечением работали и актеры, и режиссеры.

 

Российская газета: Не было опасений, что театр испортит вашего "ребенка"?

 

Чижова: Нет. Я с самого начала нашла "магические слова", сказала себе: существует книга, за которую я полностью отвечаю. Каким бы ни был театральный результат, я его увижу. Он может мне очень понравиться, тогда я буду страшно рада, или вовсе не понравиться - конечно, я буду огорчена. Но за театральную постановку я не отвечаю, а, значит, меня не будет мучить стыд или чувство ответственности. Потому что это - другие произведения. Они рождаются в других головах, и я имею право отнестись к ним как зритель. Однако не тут-то было…

 

Тростянецкий: Интересно!

 

Чижова: Я смотрела московский спектакль два раза. Зал небольшой, малая сцена. И я видела, как весь второй акт люди плакали. Это очень сильный эффект. Время от времени я поглядывала на свою дочь. Она тоже плакала. Актеры "Современника" играют замечательно. Для них наша ленинградская история стала своей. Я очень благодарна им за все. Конечно, мы встречались до премьеры. Ко мне в Петербург приезжали Егор Перегудов, Алена Бабенко, я ездила в Москву, разговаривала с актерами. Егор прислал мне инсценировку, которая мне очень понравилась. Но потом они работали сами.

 

Работа в БДТ оказалась для меня более сложной: мне предложили стать соавтором инсценировки. И я согласилась. Может быть, немного из любопытства - ведь никогда раньше я не бывала в театре "с той стороны". Но репетиции проходили без меня. К этой части работы я, по просьбе Геннадия Рафаиловича, подключилась незадолго до премьеры и моментально оказалась внутри процесса. Возникло сильнейшее чувство сопричастности. На премьере я страшно переживала за актеров, и, кажется, нервничала больше всех.

 

Тростянецкий: Это точно! На первом премьерном спектакле Елена Семеновна, на всякий случай, уселась у самого выхода. До финала остается минут пятнадцать, она не выдерживает нервного напряжения, выходит в коридор и, пошатываясь, направляется к закулисной двери. Навстречу ей движется Сережа Лосев в гриме и костюме Хрущева - сейчас он должен появиться в зале. Оторопев, Чижова хватается за стену и чеканит: "Здравствуйте, Никита Сергеевич!" Сережа, не моргнув глазом, значительно кивает: "Здравствуйте! Проходите, товарищч, про-хо-дите!"

 

Чижова: Та изнанка, суть театра, которая мне немного приоткрылась, произвела на меня сильное впечатление - со всеми ее сложностями, драматическими, а подчас, и комедийными ситуациями. Для меня эта работа стала новым и неожиданным опытом. На театральный роман материала не хватит, но на театральную повесть - вполне.

 

РГ: Замечательны в спектакле сцены с Хрущевым, обещающим светлое будущее. В книге его не было.

 

Чижова: Это задумка Геннадия Рафаиловича. Игровой элемент, слегка абсурдный, но в то же время, логичный, смысловой. В сущности, и книга - не вполне реалистическая. Это волшебная, хотя и очень горькая, сказка. В ней много разговоров о светлом будущем, о рае, к которому стремятся герои, понимая его по-разному. И вот приходит "господь Бог", который дает ответы на все вопросы. Эта режиссерская мысль абсолютно точно, а, главное, театрально передает всеобщее стремление советского народа к счастливой жизни.

 

РГ: В Интернете хорошие отклики зрителей на спектакль БДТ. Пишут, как плакали, как вспоминали рассказы своих бабушек.

 

Чижова: Двадцатый век - это наша общая история, в ней существовали наши бабушки, матери, мы сами. У меня вообще очень рано появилось чувство, что все мы находимся внутри Истории. Возможно, под влиянием рассказов моей прабабушки, которая меня воспитывала, их с мамой разговоров: о блокаде, о том, какой жизнь была раньше, до революции. Этот особый язык, эти рассказы я навсегда запомнила. Но, главное, у меня возникло чувство, что все мы живем в Большом времени. Я думаю, для большинства ленинградцев это естественное чувство. Многие из нас выросли в семьях, прошедших блокаду, мы знаем об этом времени не из книг, а из рассказов наших родных. И вообще находимся в пространстве, пронизанном историей. Конечно, людские волны сметают многое, и в Москве, и в Петербурге, но здесь у нас, во всяком случае, так мне кажется, память так или иначе сохраняется и передается.

 

Тростянецкий: Роман меня разбередил. И актеров, почти всех, - тоже. Вся закавыка в том, чтобы перестать глотать жизнь на бегу. Надо было найти такую театральную игру, такое актерское существование, которое так же разбередило бы зрительный зал. Во время репетиций ключевым стало слово "документ". Сговор с артистами: "Мы есть документальное свидетельство времени". И не только в том, как тогда были одеты люди, но - во что верили, чем были озабочены, о чем говорили шепотом на кухне, против чего восставала их душа. Что изменилось? Что осталось непреходящим? И эта дистанция между "тогда" - на сцене и "сегодня" - в зале создала поразивший меня эмоциональный зрительский эффект.

 

Чижова: Средоточием московского спектакля стало спасение души девочки, хотя самой Софьи-Сюзанны на сцене нет. Геннадий Рафаилович строит иную концепцию. Ему было важно показать нашу историю как противостояние двух пространств: с одной стороны, советский мир, языческий, мертвый, мир ложных кумиров, с другой, мир подлинный, который основывается на живой памяти и чувстве собственного достоинства. Работая над спектаклем, Тростянецкий сдвинул огромную глыбу. Но главное, за что я благодарна обоим режиссерам: каждый из них по-настоящему прочел мою книгу, увидев в ней не только сюжет, но внутренние пласты и смыслы, на которых все и держится. Думаю, именно поэтому оба спектакля получились живыми.

 

Тростянецкий: В "Современнике" спектакль камерный. Мне же увиделась вещь эпическая, где главный герой - еще и Время. История Тони Беспаловой, приехавшей по лимитному набору в Ленинград из деревни, длится с 56-го по 63-йгоды. Однако она опрокинута в жизнь других людей, которые пережили и 17-й, и 37-й, и блокадные саночки 42-го, и май 45-го, и послевоенное дело врачей…И это прошлое определяет их настоящее.

 

Тоня - одна из тысяч и тысяч женщин, что каждое утро шли на заводы к своим болванкам, чанам, кувалдам. Впахивали по две смены, тянули от зарплаты до аванса, к ноябрьским ждали очереди на телевизор, чтобы уже майские отметить, "как у людей". Они, как должное, принимали такую жизнь, не видели в ней особой драмы, ибо все равно их живое человеческое чувство пробивалось сквозь эти болванки и кувалды, все равно они любили и рожали детей вопреки указам и постановлениям, резолюциям завкомов.

 

Древнегреческий театр поднимал человека на такую высоту, когда его связи с миром становились отчетливо видны. И "обычная" личность выглядела, как персонаж исторический. Так возникло решение нашего спектакля. Так возник Завод-хор в спецовках и шлемах. Так увиделась на его фоне хрупкая фигурка Тони в куцем пальтишке, с хозяйственной сумкой и дочуркой за руку. Свой монолог о гвоздях, которые надо "сунуть в муку, чтоб она не сгнила, как в прошлый раз", по два кило которой в одни руки будут выдавать к новогодним в подвале ЖАКТА, - она обращает прямо в зрительный зал. Так возникла ленинградская коммуналка-островок, где обитают три старухи, своим милосердием спасающие и умирающую Тоню, и ее немую девчушку от немилосердных законов и постановлений.

 

РГ: Вписался ли ваш спектакль в репертуар БДТ? Как оценил его худсовет?

 

Тростянецкий: Мы говорили об этом с Темуром Чхеидзе. Вспомнились володинские "Пять вечеров", знаменитый спектакль Товстоногова. Тоже ведь послевоенная ленинградская история. Играли Копелян, Лавров, Макарова. Зинаида Шарко в главной роли - душевная память целого поколения. Быть может, ее Тамара по пути на фабрику могла ехать в одном троллейбусе с нашей Тоней… Или - всем цехом на спектакль БДТ "Когда цветет акация"…

 

На худсовете народный артист России Валерий Ивченко, который совсем неоднозначно отнесся к постановке (ему "запал" третий акт), сказал: "Я поражаюсь тому, как точно актеры разных поколений БДТ заняли места в этом спектакле".

 

РГ: В Москве покажете постановку?

 

Тростянецкий: Не знаю. В конце мая будут сыграны два спектакля во Владивостоке - БДТ едет туда в рамках культурной программы предстоящего саммита "большой восьмерки".

 

РГ: На ваш взгляд, роман "Время женщин" кинематографичен?

 

Тростянецкий: Абсолютно! Одна московская кинокомпания предложила оформить заявку. Жаль, что наши петербургские студии прошли мимо этого материала. Книга так и просится на экран - есть сюжет, интрига, крупные характеры и - главное - запечатленное время. Если найти верный стиль (история сильно цепляет за душу), вполне возможен и сериал. Во всяком случае, возникни такой проект, стоило бы принять в нем участие.

 

Справка "РГ"

 

Елена Чижова родилась в Ленинграде, кандидат экономических наук, директор Санкт-Петербургского "ПЕН-клуба", автор книг "Крошки Цахес" (премия "Северная Пальмира" и литературная премия журнала "Звезда" - 2001) "Лавра" (шорт-лист "Русского Букера"-2003), "Полукровка" (шорт-лист "Русского букера"-2005), "Время женщин" ("Русский Букер"-2009), "Терракотовая старуха".

 

Геннадий Тростянецкий - ученик Георгия Товстоногова, лауреат Государственной премии России. Поставил более 70 спектаклей в театрах Москвы, Петербурга, других городов России, а также в США, Польше, Голландии. Возглавлял Омский академический театр, Рижский театр русской драмы, работал в театре имени Моссовета, в начале 90-х вернулся в Ленинград, где возродил к жизни театр Драмы и Комедии, переименованный им в театр "На Литейном". В Академии Театрального искусства выпустил несколько режиссерских курсов, актерский.

 

 

 

 

Время женщин // Петербургский театральный журнал. 2012. Апрель.

 

«ВРЕМЯ ЖЕНЩИН»

Е. Чижова. «Время женщин»

(сценическая версия Г. Тростянецкого, Е. Чижовой).

БДТ им. Г.А. Товстоногова.

Режиссер Геннадий Тростянецкий, художник Олег Головко

 

ПЛЮСКВАМПЕРФЕКТУМ

 

Может показаться, что, прибавив к широкому, претендующему на философичность названию произведения Е. Чижовой свой подзаголовок – «Ленинградская история», – театр поскромничал, попытался жанр локализовать, ужать его: эпизод, мол, местный случай... Но осведомленный зритель игру понимает. Помнит, что полвека назад на наших подмостках приключилась другая история – тоже как бы местная, «Иркутская», бытовая и производственная, но осмысленная А. Арбузовым очень по-крупному, в масштабе чуть ли не античной трагедии, переоборудованной в экспрессионистической мастерской Брехта: за душевными метаниями героев, направляя, остерегая или одобряя их, присматривал Хор. Какому-нибудь любителю отечественной классики припомнится еще и «История одного города», и тут тоже будет резон. Ибо сатира Михаила Евграфовича (пересмеивавшая «Историю государства Российского» Николая Михайловича) выводила грустный алгоритм национального нашего бытия в целом – алгоритм, печалящий, судя по всему, и авторов спектакля. И тут не важно, какие пункты его берутся как нарицательные – Глупов, Иркутск или Ленинград. История-то для нас – обыкновенная. Трагедия и фарс в одном флаконе.

Если говорить об источнике, там другое: проза Е. Чижовой медлительная, стилизованно-сказовая – примерно сказать, песнь души народной (темпоритмически тяготеющая, скорее всего, к незабвенному «инда взопрели озимые»). Сказовость эта и напевность должны были, видимо, по авторскому намерению, составить антитезу жесткости советского «железного века».

Г. Тростянецкий постарался вязкую вязь чижовского изложения как-то «вотеатралить». Посадил у левой кулисы старуху в платке (Марина Адашевская), рядом поставил крошечный макет, изображающий избушку и церквушку, – так сказать, «Русь уходящая», ее знак, значок, недвусмысленная эмблемка. Старуха причитала, прощаясь с невидимой нам дочкой (и с нами тоже – более она не появлялась). Это был пролог.

Дальше все сделалось большим и громким – металлоконструкции, «огни и звоны», зычные хоревты в рабочих комбинезонах... прямо-таки «Время, вперед!». Но с обратным знаком – не энтузиазма, а такого, что ли, брехтообразного сарказма: часть трудящихся, внезапно обнаружив свое неорганическое, бутафорское происхождение, механически вознеслась под колосники, другая же осталась играть ту самую «ленинградскую историю».

Историю о том, как деревенскую Тоню (Елена Шварева), проглоченную городом, кем-то там соблазненную и покинутую, с ребенком в животе, по-своему обихаживают люди с завода и по-своему оберегают люди из коммуналки, куда ей повезло заселиться. Заводские – предженсовета Зоя Иванна (Диана Шишляева), мастер Игнат Михалыч (Евгений Соляков), простой рабочий паренек Николай Ручейников (Иван Федорук) – предстали как бы осиянные плакатным солнцем искусства социалистического. А орнаментально-картиночные бабушки-соседки Евдокия, Гликерия и Ариадна (Ирина Соколова, Екатерина Толубеева и Татьяна Бедова) окутаны были светом еще более ретроспективным. Незакатным, что ли, светом национальной душевности, сливающимся с мерцанием свечек церковных в момент, когда малютку Сюзанну (восьмилетняя Алиса Комарецкая) окрещает тайно приглашенный батюшка (тот же Е. Соляков), многозначительно нарекая ее Софиею. Особенность данной Софии та, что она не говорит, но все слышит, а главное – понимает. Квартиренка (вернее, ее тесная двустеночная метафора), увешанная и уставленная милыми мелочами старушечьего быта и осененная статуэткой ангела-столпника, перемещалась по большой сцене на фурках и долженствовала изображать своего рода ковчег спасения.

От чего, собственно, спасения? Конечно же, от невыносимой пошлости бытия текущего – от повсеместной женсоветской «зои иванны», коротко говоря. Но и еще. Насельницы коммунальной обители несут в себе память о прошлом, каждая о своем, и оно выплескивается на сцену этюдными, почти что хореографическими картинками печального содержания: одну в 17-м граф оставил с ребеночком, удравши в Париж, у другой брата-офицера растерзали бойцы революции, у третьей – всех родных перемолол 37-й.

Все то время, что спектакль тянется, на сцене упорно осуждается Век в целом и столь же настойчиво утверждается Вечность, Вечная Душевность, Вечная Мировая Душа – София. Она же Душа Народная, до конца спектакля безмолвствующая, но в финале (после окончания земных Тониных мук) вскричавшая все-таки «мама!» девочкиным ротиком, в чем, вне всякого сомнения, и заключался катарсис (по Аристотелю).

По смысловой своей крупности содеянное авторами тянет не менее чем на Мистерию. Совокупляющуюся, однако же, с весьма осязательным Буффом: в частности, когда в юдоль «города над вольной Невой», омраченную проблемами жилищными, промтоварными и продовольственными, нисходит чудесным образом лично Н. С. Хрущев (блистательный Сергей Лосев), дабы утешить страждущих и пообещать им всем грядущее житие при коммунизме. Аминь.

«Ленинградская история», лукаво заявленная в программке, с настойчивостью оборачивалась не только не «ленинградской», но и не «историей» вовсе (понимай ее хоть уменьшительно, хоть расширительно). Прорывалась к чему-то совсем уже символическому и метафизическому.

Прорываться-то прорывалась, но по дороге, в течение четырех часов, непрерывно увязала в фабульных подробностях прозаического первоисточника – люди, вещи, справки, кому-то что-то купить, продать, достать, с кем-то договориться... Детали, детальки, деталечки, в которых известно, кто кроется. Так ли уж стоило вступать в изнурительное состязание с этим родоначальником хаоса? И для чего? Ведь не для того же только, чтобы с удовольствием лягнуть (в который-то там раз) давно почившую в бозе Сов. власть?

Марианна ДИМАНТ Апрель 2012 г.

 

 

ЛЕНИНГРАДСКОЕ ВРЕМЯ: НОЛЬ ЧАСОВ, НОЛЬ МИНУТ

Прошлое протянуто в душу...

Помню комнатку: в ней предметов не помню;

но – беспорядок во всем;

все – раскидано, разворочено, взрыто,

как... в душе моей – затрепетавшей, встревоженной,

вспугнутой, потому что...

бабушка, бабушка там,

посиживает и набивает себе папиросы...

А. Белый. Котик Летаев

 

Не «Время женщин» – а «Время женщин» почувствовал в романе Елены Чижовой Геннадий Тростянецкий. Аналогия с давней постановкой «У войны не женское лицо», часто встречающаяся в текстах коллег (почему, кстати, не с «О вы, которые любили!..», например? Тоже ведь, по этой логике, спектакль о трудной женской доле...), вряд ли уместна. В Омске была дерзкая по тем временам попытка зарифмовать документ (более того – реальные судьбы актрис – участниц войны) с подчеркнутой условностью театральной игры; сообщить простой, сдержанной прозе Светланы Алексиевич эмоциональную приподнятость, а в итоге – тот пафос, что помог бы выразить восхищение театра женщинами, прошедшими подлинный ад военных лет. Произведение Чижовой – уж точно не документ. Это довольно претенциозная сказка (как говорится, «на любителя», коими оказались члены жюри премии «Русский Букер-2009»), длинная, мрачная и чувствительная. Здесь режиссеру, не озабоченному поиском материала для сценария на соискание «Оскара», всерьез интересоваться судьбой конкретной героини (какой бы то ни было, их там много) – дело неблагодарное, даже если его уж очень волнует «женская» тема и не волнует, скажем, Мольер...

Тростянецкий (он же – соавтор инсценировки, что есть лучшее свидетельство заинтересованности) если и попадает периодически в «капкан» мелодрамы, то сам тотчас же стремительно из него выскакивает. Да, событийная канва, взятая за основу для сценической версии, постоянно провоцирует: обманутая невинность, незаконное дитя, любовь и смерть... но на сцене-то? Сыгран пронзительный зачин (никаких претензий к Марине Адашевской, имеется в виду интонация режиссера, на голубом глазу назвавшего в программке части спектакля «Вера», «Надежда», «Любовь»!), все настроились рыдать – и вдруг пошло-поехало. Прозаический диалог старательно поют, как в опере, либо произносят с постными физиономиями демонстративно нейтральным речитативом. Хохмят, развлекаются. Держатся за палку, как за поручень, – готов эпизод «давки в автобусе», это что, уже эстрада? Красавица Тоня (Нина Александрова) с пионерским задором отчитывается перед залом, будто на собрании, – правда, в какой-то момент персонаж перестает быть однозначным и пионерка с плаката обретает плоть и кровь... вот и фирменный прием Тростянецкого, любителя метаморфозы! Тем обиднее, что весь третий акт задача актрисы – однообразно и утомительно «умирать». Зато блистательная Ирина Соколова дает мастер-класс сидящим в зале студентам драмфака, как надо играть «всехнюю бабушку», то есть бабушку каждого зрителя в зале, и от психологической достоверности ее образа, ощущения чего-то родного и теплого буквально мурашки бегут по коже, – но тут же на сцене кто-то дергается киборгом, громыхает музыка, плавают вверх-вниз металлические конструкции, безвольно болтаются на них искусственные тела «семи повешенных» рабочих, жертв молоха – завода-гиганта...

Сценография Олега Головко в вынужденных условиях ДК им. Горького существует до странности амбивалентно: с одной стороны, затерянный в металлически-пустом пространстве «островок» быта помогает достичь нужного зрительского впечатления; с другой, когда уже метафора считывается, у зрителя возникает желание разглядеть внимательнее комнатку, обои, чашки, скатерть... как бы «придвинуть» все это поближе – в конце концов, вглядеться в лица героев! – не получается. На крупный план и громкий голос (под аккомпанемент оркестра) здесь имеют право лишь фантомы: гротескный Женсовет, сюрреалистическая фигура Никиты Хрущева (Сергей Лосев), буквы, с бездушным треском пишущей машинки складывающиеся в слова из истории болезни пациентки Беспаловой, панорама Красной площади... Подлинное здесь – маленькое, как безмолвная хрупкая девочка...

Получается, что слово «ирония» будет недостаточно сильным, «юмор» – неточным, «отстранение» – банальным... К тому же одним определением этот спектакль не исчерпывается. Беллетристику современной писательницы Тростянецкий азартно рвет на куски, грубо сшивает их «на живую нитку» в произвольном порядке, откровенно любуется одним персонажем (браво, Василий Реутов, давно не было у нас на сцене таких еврейских врачей!), рисует на другого ядовитую карикатуру… во всем этом есть что-то отчаянное, агрессивное и вместе с тем исповедальное, возможно даже сугубо личное.

Сюжет спектакля не мелодраматичен (хорошо, не только мелодраматичен!) – он, рискну предположить, скорее окрашен в ностальгические тона. Думаю, перед нами своеобразный набросок к не написанным (не поставленным?..) еще мемуарам, темпераментный, сбивчивый монолог не проявленного в сценическом тексте «лирического Я»... Настоящая «ленинградская история» – это он и есть, рассказ о городе, начавшийся еще в «Портрете» на Малой сцене ТЮЗа лет девять назад. Если угодно, это причудливые картины памяти ростовчанина, когда-то с южной горячностью влюбившегося в Ленинград, в БДТ 1970-х и Товстоногова, у которого учился; в Кировский театр с его синим бархатом и волшебным Чайковским, в улицы и магазины, в блокадников, во все наше болотистое «Марсово пастбище, Зимнее кладбище». А память человеческая ненадежна. Порой бесследно стирает важнейшее – и бережно хранит ерунду; способна приписывать слова и поступки одних людей другим, перемешивать сон с явью, путать имена и даты, преувеличивать и преуменьшать, коварно присваивать чужой опыт и искажать собственный... Кажется, таковы и законы спектакля, где крохотный «астероид» уютно-убогой коммуналки, обители трех старух, плывет (разумеется, охраняемый печальным ангелом с Александрийской колонны) сквозь какой-то безжалостный «космос» со смешными и жуткими монстрами, призраками, тенями предков и потомков... Стилистическая и композиционная избыточность, размашистость мизансцен, недюжинный размах – и одновременно фрагментарность, когда «в фокусе» вдруг оказывается что-то одно, порой не самое важное. И невозможно определить, что же, собственно, это за время, о котором идет речь... 1950-й (год рождения режиссера)? Середина 1960-х?.. Условно «советское»? Обилие иллюзорных «примет», точность деталей, их ошеломляющая узнаваемость лишь сбивают с толку. Кружевные манжеты цвета топленого молока у одной из бабушек – будто выкрал кто-то из комода папиной мамы; толстый граненый стакан в «стоячей» закусочной – правой руке становится горячо, а во рту приторно сладко от бурды, горделиво именуемой «кофе», которой в детстве запивала пирожок; здоровенная прическа «хала» – как у противной дедушкиной начальницы на заводе; а уж фронтальная мизансцена, где вперемежку рабочие и манекены, – обложка журнала «Юный художник», бездарно разрисованная стена школьной рекреации!.. И так же будут перечислять вам свои собственные милые подробности другие зрители, хватит на всех. Одно это уже неправдоподобно, ведь «багаж» в сознании представителей разных поколений – не общая свалка...

Лишь в памяти все одновременно, все вперемешку. Немой призыв «Слушай, Ленинград!..» (эффектное решение с сурдопереводом – из тех, над которыми театроведы всегда издеваются, но забыть не в состоянии) обращен к городу, которого нет и никогда не было. Потому и попытка «воскресить весь тот мир», заявленная цветаевской строкой в эпиграфе к спектаклю, безусловно, обречена – и вместе с тем не может не удаться. «Время...» Тростянецкого в БДТ каждый раз с третьим звонком будет начинаться с нуля.

Людмила ФИЛАТОВА Апрель 2012 г.

 

 

ВРЕМЯ НОСИТЬ ВИНТАЖ

Творчество Геннадия Тростянецкого того типа, который придает несомненную и уместную осмысленность до невозможности избитому выражению «яркая театральность». Этот режиссер именно ярок – как стихийно, так и намеренно, как в триумфах, так и в неудачах. Его спектакли всегда отличает этакая преувеличенная смелость колорита. Ведомый своим парадоксальным «чутьем» (чем-то за гранью общепринятых представлений об эстетическом вкусе), он неизменно «или пан – или пропал». Наверное, именно в этой склонности играть ва-банк и ее сочетании с тем, что принято называть крепкой профессиональной базой, и кроется своеобразное обаяние режиссера – всегда немного (или очень даже много) «анфан террибля», на какую бы из российских и зарубежных сцен его ни занесла судьба.

В равной мере вышесказанное относится как к режиссерскому стилю Тростянецкого, так и к визуальным решениям его постановок (неважно: современная или классическая проза, классика мировой драматургии или документальный материал послужили основой для спектакля). Взять хотя бы «говорящие» полотнища-задники в «Веселом солдате» (БДТ), или почти карикатурные костюмы персонажей «Короля-Оленя» (Молодежный театр на Фонтанке), или даже примитивные фигурки «рогоносцев», которые рисует мелом на черных стенах Каренин-Матвеев в «Каренин. Анна. Вронский» (театр им. Ленсовета) – визуальные образы переполнены бурлящей гротесковой характерностью, ежесекундно грозящей «перелиться через край», но зачастую непостижимым образом выливающейся в оригинальную и при этом точную форму. Если присмотреться к «Времени женщин» с этой стороны, то спектакль выглядит самым «неярким» и максимально неконкретным из прочих.

Адаптация для необъятной сцены ДК Горького романа Елены Чижовой, эксплуатирующего модные ностальгические темы, словно поглотила, как бездонный мифический сосуд Данаид, режиссерскую энергию, лишив ожидаемого блеска даже самые эффектные из приемов (вроде оперного речитатива, которым изъясняются гарпии заводского женсовета или появления на сцене Никиты Сергеича Хрущева с проникновенным спичем о благах наступающего коммунизма). Эти замечательные в своей характерной условности эпизоды как будто растворяются в общем повествовательном тоне спектакля (жанр которого обозначен как «ленинградская история»), необъяснимым образом теряя в восприятии смысловую и визуальную остроту.

К слову сказать, «ленинградская история» – на ленинградской сцене не просто (или не только) «винтажная фишка», а весьма серьезная заявка на образный ряд, дающая повод и право судить о спектакле по закону, его создателями над собой поставленному. Город, место действия «Времени женщин», со дня основания был ощутимо больше своей сиюминутной топонимики и любого политического момента, обладая мощным метафизическим полем. Вдаваться здесь в подробный анализ явления нет нужды, но вспоминается цитата из школьных лет... Учительница начальных классов приписывала ее авторство, разумеется, Ленину, а суть была в том, что когда вождя мирового пролетариата (одолжившего свое имя городу трех революций) спросили: «Сколько мне нужно окончить институтов, чтобы стать интеллигентом?», то получили в ответ: «Три. Нужно, чтобы институт закончили ваш дед, ваш отец и вы». Вероятно, подобную же наследственную цепочку необходимо пройти, чтобы стать ленинградцем, – и в спектакле подобная преемственность, врастание корнями в ленинградскую почву от поколения к поколению, находится в центре сюжета. Режиссер выводит на сцену все три «времени женщин», от девочки (в полном соответствии со своей рисковой природой, не побоявшись задействовать в спектакле настоящего, «живого» ребенка) до старухи.

В самом финале совершается этот сюжетный перевертыш, режиссер позволяет обнаружить, что, в общем-то, не о безропотной лимитчице Тоне Беспаловой, убившей себя непосильным трудом на вредном производстве, и даже не о трех бабушках-хранительницах шла речь. А скорее о том, каким чудом внебрачная дочка деревенской девушки, спасенная и воспитанная соседками по коммуналке (дамами очаровательными, но без особых артистических затей), выросла большим художником. Ее картины – в собрании Русского музея, она носит винтажное мамино платье из синего крепдешина с алыми маками, а в ее квартире нет ни одной новой вещи. Она тайно крещена именем София, и мудрость ее, и счастье – в умении держаться своих ленинградских корней (именно групповой портрет бабушек и матери в интерьере их ленинградской коммунальной квартиры приносит молодой художнице самый большой успех). Она выбегает на авансцену – только что простившаяся с жизнью Тоня, мгновенно «реинкарнировавшая» в собственную взрослую дочь... «Завернутый» в почти мелодраматическую историю (зрителя грамотно держат в неизменном напряженном ожидании: «поженятся или не поженятся?»), стержневой высокий (хочется верить) смысл спектакля обнаруживается в момент появления «выросшей» героини, как итог и настоящий финал высказывания.

Вербально это оправдано и драматургически подготовлено (эпизод с подаренным доктору рисунком). Но, увы, более ни намека на превращение бледненькой девчушки, молчавшей до семилетнего возраста, в известного живописца, красноречиво говорящего языком красок, в спектакле не увидишь. По сути, здесь два впечатляющих сценографических акцента-рефрена: опускающиеся-поднимающиеся на штанкетах условно-индустриальные конструкции, на которых «катаются» манекены в спецовках и касках (пролетарии-монтажники-высотники), да покрытый кумачовой скатертью стол, за которым вершат свой суд над «неколлективной» Антониной тетки из женсовета. И не будь в программке тех самых двух слов, обозначающих жанр, – история вполне могла бы быть рассказана о любом советском индустриальном центре, от Череповца до Магнитогорска.

Можно строить догадки: отчего здесь, в сценическом 1963-м, масштабно и последовательно представлен город продуктового дефицита и набитых битком трамваев, производственный и партийный, перемоловший жизни миллионов антонин, – и совсем не виден Ленинград Шостаковича, Дудинской, Товстоногова, Аникушина, Городницкого? Или уж, как минимум, Петербург Чевакинского и Каваса, с ним не могла не соприкоснуться девочка, которую бабушки водили в Никольский собор и Мариинский театр (последний олицетворен бархатной портьерой, в тон упомянутого «женсоветского» кумача, несоразмерной ни зеркалу сцены, ни важности момента – девочка под Новый год впервые оказывается в театре). Утлым островком тепла и уюта (на вид – изрядно деревенского) плавает-катается по необъятной сцене конструкция, представляющая квартиру, где живут София с мамой и бабушками: платформа, разделенная на четыре утла-сектора, с оклеенными «старыми» обоями стенками, плотно заставленная «старой» мебелью (буфет, стол, металлическая кровать с шариками и т. п.). Образ квартиры венчает совсем уж крошечная копия ангела с вершины Александрийского столпа. Из Ленинграда, в котором росла будущая художница, постановщиками фактически изгнано все зримо прекрасное. Наверное, им это зачем-нибудь нужно...

Но впечатление такое, что создателям спектакля не удалось выбрать между двумя кардинальными линиями, сплетающимися в сценическом сюжете, и решить: какую из них сделать ярче? Вполне банальную несчастно-женскую, обличающую идеологическую машину, питавшуюся жизнями тружеников-винтиков? Или все же воспевающую благородную силу таланта и красоты, над которыми не властны ни тоталитарные режимы, ни людская мелочность и жестокость? Объясниться в любви «великому городу с областной судьбой» или проклясть его, подобно сломленному стихией пушкинскому герою? Второе в спектакле наиболее очевидно, а первое видится наиболее художественным, выводящим сюжет из плоскости бытового драматизма – в поэтическую, почти в область мифа.

Нельзя не заметить: спектакль очень и очень доброжелательно воспринимается публикой. Зал полон, зритель внимателен, аплодисменты искренни. Литературный «кирпич» Елены Чижовой (текст с множеством сюжетных линий) адаптирован для сцены с большим знанием дела, а истории жизни, любви и злоключений ленинградских женщин держат внимание в течение более трех часов и вызывают эмоции, которые не иссякают и по выходе из зала. Подробности и впечатления оживленно обсуждают, стоя в очереди за пальто, – и, прислушавшись, окончательно убеждаешься, что линейно-повествовательная мелодраматическая линия в сознании массового зрителя беспощадно возобладала. Судьба бедной Антонины и моральные качества ее меркантильного ухажера лидируют в рейтинге зрительских обсуждений наравне с восхищением политико-анекдотической репризой при участии Хрущева (подобные темы Тростянецкий неизменно реализует мастерски).

Про молчаливую девочку, чья история – самая удивительная и, пожалуй, самая ленинградская из пяти женских историй, рассказанных в спектакле, почти не вспоминают. Немудрено: зритель любит глазами, а на долю этой героини на всем времени и пространстве почти четырехчасового спектакля не досталось ни одного яркого визуального момента. Только платье для финального выхода, но и то – мамино.

Анна КОНСТАНТИНОВА Апрель 2012 г.

 

 

Циликин Д. Быт и бытие // Деловой Петербург. 2012. 2 марта.

 

БДТ уж который год живет трудно. Правильней сказать — выживает. Воспоминания о былом величии прославленного театра лишь подчеркивают нынешнее его художественное состояние, оценивать которое приходится в диапазоне от «пристойно» (не более того) до «плачевно».

Трудности усугубляются тем, что здание на Фонтанке закрылось на ремонт, театр вынужденно квартирует в ДК Горького, про который Раневская сказала: Это же ангар, здесь нужно самолеты сажать, а не артистам играть!" Народ, когда не заняты звезды, ходит плохо. И вот вдруг, как всегда в России, неизвестным науке способом — получилось! Геннадий Тростянецкий поставил живой спектакль. С яркой, изобретательной режиссерской партитурой, сильными актерскими работами. По-хорошему зрительский. Хотя и не свободный от длиннот и, безусловно, требующий сокращения.

«Время женщин» — инсценировка одноименного романа Елены Чижовой. Это среднего качества женская проза, добротная, но не досягающая вершин большой литературы, умевшей через ужас и ничтожество быта показать общий трагизм бытия. Ленинград начала 1960-х, деревенская девушка Тоня работает в литейном цеху, растит без мужа дочку, из общаги их переселяют в коммуналку, где обитают три старухи, ставшие девочке бабушками. Девочка притом не разговаривает, хоть и не глухонемая. За Тоней ухаживает обаятельный заводской парень Николай, оказавшийся негодяем, тут у Тони еще и рак матки открывается, и бабки придумывают расписать ее с Николаем, чтобы названную внучку не забрали в детдом…

Тростянецкий, к счастью, избегает содержащегося в сюжете слащавого мелодраматизма. Он разворачивает историю как симфонию или ораторию, чередуя хоровые эпизоды с дуэтами, трио, резко меняя меру условности и характер актерского существования: от достоверно-психологического до утрированно-гротескного. Замечательная находка: некоторые монологи и диалоги произносятся под музыку речитативом, почти поются.

Художник Олег Головко построил на куцей передвижной платформе подробно-реалистический кусок старой коммунальной квартиры — здесь каждая вещичка и деталька настоящие, кажется, даже ощущаешь запах кисловатых пыльных потемок. И живут здесь так же подробно-реалистически. Остальная огромная кубатура сцены ДК Горького пуста, и в этой пустоте играются эпизоды условные, почти балетные — к примеру, Тоне поставлен экстатический танец работы в цеху, которая ее и ухайдакала; за столом под красной скатертью восседает карикатурный женсовет из упырих с кичками во главе с председательшей Зоей Иванной (отличная работа Дианы Шишляевой), удаляются они, строго синхронно нагибаясь и выставляя вперед задницы. Из пустоты возникают герои воспоминаний старух (как раз флешбэки — самое слабое место спектакля, все эти барышни, графы и офицеры сыграны формально и ходульно).

Молодые герои более-менее справляются, но лидерами, конечно, стали три старухи.

К Татьяне Бедовой и Екатерине Толубеевой, играющим петербурженок-ленинградок Ариадну и Гликерию, прибавилась приглашенная Ирина Соколова, легендарная тюзовская актриса, последние годы работающая на «Экспериментальной сцене Анатолия Праудина». Ее Евдокия будто вырезана из дерева, отчеканена из металла. Деревенская бабка с характером сильным, упрямым, с неколебимыми представлениями о добре и зле, мудрая, ироничная, но и простодушная, чистая сердцем. Соколова работает с такой законченностью и отчетливостью каждого взгляда, жеста, оценки, что гигантское, холодное, продуваемое сквозняками пространство зала ДК Горького будто сходится, центруется на ее миниатюрной фигурке и удивительном, идеально неправильном лице.

 

 

Омецинская Е. Ленинградская история // Санкт-Петербургский курьер. 2012. 1 марта.>>>

 

Рухля С. Повесть о непрожитой жизни // Новые известия. 2012. 1 марта.>>>

 

Герусова Е. Жилищно-коммунальный роман // Коммерсантъ. 2012. 24 февр.>>>

 

Чердынцев П. Упираясь взглядом в стены // http://zhizn-teatr.ru/rubric/performance/6/192. 2012. 21 февр. >>>

 

Тропп Е. Ленинградская история // http://ptj.spb.ru/blog/leningradskaya-istoriya/. 2012. 20 февр.>>>

 

Кингисепп М. В БДТ пришло «Время женщин» с мужским началом // Известия. 2012. 20 февр.>>>

 

 

Гиренко В. В БДТ наступило «Время женщин» // Искусство ТВ. 2012. 20 февр.

В БДТ им. Г.А. Товстоногова прошла премьера спектакля «Время женщин». Режиссер Геннадий Тростянецкий поставил «ленинградскую историю» по одноименному роману петербургской писательницы Елены Чижовой: в 2009 году роман стал лауреатом «Русского Букера».

По словам режиссера, роман Елены Чижовой он прочитал запоем уже тогда и показал его художественному руководителю БДТ Темуру Чхеидзе. «Идею поставить «Время женщин» на сцене он поддержал. Над инсценировкой романа мы стали работать вместе с его автором. Работа с текстом была интересной, но трудной. Для того чтобы адаптировать роман к театру, пришлось отказаться от некоторых сюжетных линий, специально придумать несколько сцен. Например, в спектакле к главной героине из телевизора приходит Никита Сергеевич Хрущев. Этого нет в книге», - рассказал перед премьерой Геннадий Тростянецкий.

Напомним, что действие «Времени женщин» происходит в Ленинграде 1950-60-х годов. Три пожилые жительницы коммунальной квартиры: Гликерия, Ариадна и Евдокия, пережившие революцию, войну, Блокаду, – воспитывают немую девочку, дочь их молодой соседки.

По словам Елены Чижовой, сделать из романа спектакль, не меняя концепцию литературного варианта, было нельзя. «В книге мир 60-х годов прошлого века показан через восприятие немой девочки. Она пытается понять происходящее вокруг, не имея возможности говорить. В театре это невозможно было сделать. И поэтому в спектакле изменился ракурс. Теперь мир смотрит на девочку, мир сосредоточен на ней и на ее матери», - пояснила Елена Семеновна.

Спектакль в БДТ – вторая театральная интерпретация «Времени женщин». В мае прошлого года на малой сцене московского «Современника» свою версию романа представил режиссер Егор Перегудов. «Этот спектакль получился камерным. В нашей постановке мы замахнулись на эпический масштаб. В спектакле занято 25 человек, это люди разных возрастов, разных поколений. Нам был интересен человек на пересечении времен. Было важно передать, как пересечение прошлого, настоящего и будущего в человеке определяет его поступки и судьбу», - отметил Геннадий Тростянецкий.

Театральный критик Екатерина Омецинская после премьеры рассказала, что с позиций соответствия букве автора и с точки зрения правдивости воспроизведения эпохи, более аутентичного спектакля на петербургской сцене днем с огнем не сыскать. «Геннадий Тростянецкий создал четко срифмованный, гениальный гимн ленинградской коммуналке, посвящение людям ушедшей эпохи и констатировал, что в нашей стране «время женщин» не кончится никогда», - указала она, - «В мире слабых мужчин три старухи в союзе с немолодым гинекологом – единственная сила, способная сворачивать житейские горы и совершать «обыкновенные чудеса».

Премьера «Времени женщин» прошла с аншлагом. Многих спектакль растрогал до слез. «Поголовные слезы на глазах публики – это ответная реакция на точное попадание автора и режиссера в ноющие, как старые кости от дурной погоды, воспоминания 60-х о детских китайских костюмчиках в Гостином дворе и норме жилья в 4,5 м на человека, и отзывающуюся глухой болью память 90-х годов о талонах на водку да мясо и полной неразрешимости жилищной проблемы», - предположила Омецинская.

Главные роли в спектакле исполнили заслуженные артистки России Татьяна Бедова и Екатерина Толубеева, а также народная артистка России Ирина Соколова. «На мой взгляд, сложился удачный ансамбль из талантливейших актрис и людей с большим жизненным опытом», - рассказал Тростянецкий.

Ближайший спектакль «Время женщин» запланирован на 29 февраля. Из-за продолжающегося ремонта в БДТ он пройдет в ДК им. М. Горького.

 

 

 

Бортновская М. БДТ показал историю Ленинграда глазами женщин // Российская Газета. 2012. 20 февр. >>>

 

Книжное казино: Время женщин // Эхо Москвы. 2012. 5 февр.>>>

 

Елена Чижова: «Мы не можем остановить процесс осмысления нашей истории»

//spbstarosti.ru 2012.25 янв.>>>

Художественный руководитель театра – Андрей Могучий