Пресса о спектакле «АТАНДЕ» по повести А.С. Пушкина «Пиковая дама»

[…]Настоящим праздником высокого театра стал показанный на Малой сцене великолепный спектакль БДТ им. Товстоногова «АтАнде» (именно так, с ударением на втором слоге) по «Пиковой даме» в постановке Ивана Стависского. Все мы помним прошлогоднее сильнейшее впечатление от его же спектакля «Прости, душа...» по «Истории Пугачёва», «Капитанской дочке» Пушкина и старинным казачьим песням, поставленного им в Театре-студии «Пушкинская школа» Государственного Пушкинского театрального центра в Санкт-Петербурге, руководимого Рецептером. Этот режиссер заставляет думать о себе не только как о высоком профессионале, но и как неординарно мыслящей личности, о серьезном художнике, способном средствами театра, ярко и обобщенно, формулировать общечеловеческие, касающиеся каждого из нас проблемы. Как зримо, как убедительно падение Германа в исполнении Ивана Федорука, не устоявшего перед искушением неправедного богатства! Конечно, найдены точные режиссерские ходы, недвусмысленно расставлены акценты, но особое уважение вызывает режиссер, когда он не боится доверить замысел актеру. Мы видели много спектаклей по прозе и поэмам Пушкина, где персонажи читают авторский текст от третьего лица. Но здесь, пожалуй, первый случай, когда описательный вроде бы текст настолько «впаян» в пушкинских героев, в действие, в события и предлагаемые обстоятельства сюжета, что не только не ослабляет действия, но напротив, дает ему новую скрытую энергию. Работа всех пяти актеров, совсем еще молодых, восхищает отточенным мастерством, внутренней свободой и каким-то даже радостным существованием в спектакле. Блистательна Мария Сандлер в роли Графини, знающей цену своей красоте, рожденной властвовать в молодости и повелевать в старости. Неудержимая надежда на любовь стала главной темой роли Лизаветы Ивановны в исполнении Екатерины Старателевой. В высшей степени интересен персонаж, названный Г-ном Сочинителем и сыгранный Семеном Мендельсоном (он же, кстати, и автор музыки к спектаклю, - яркой, акцентировано-точной), который предстает в роли искусителя – этакий «привет от Мефистофеля» - он и заварил всю кашу, обернувшейся трагедией, описанной Пушкиным. Вроде бы второстепенный персонаж – Томский, сыгранный Алексеем Винниковым, но уверен, запомнится и он светской статью, своей скорее легкостью, чем легкомыслием, едва уловимой иронией. Право, этот спектакль достоин серьезного анализа, и на нем многому можно научиться. На каждом фестивале есть спектакли-лидеры, которые запоминаются надолго, - по художественному уровню, по глубине и смелости мышления. Более того, по ним и помнится тот или иной фестиваль. Так прошлый «отметился» спектаклями «Прости, душа…» и «Старосветские помещики» Питерского ТЮЗ-а им. Брянцева. Если уже в первый псковский день мы увидели такое редкое по силе замысла и красоте исполнения произведение театрального искусства, - что будет дальше? Придется соответствовать и остальным.

Яковлев В. Притяжение Пушкина. Актерский дневник XVII Всероссийского Пушкинского театрального фестиваля // ВЛуки. info. 2010. 13 февр.

 

 

 

А. Пушкин "АтАнде" (по мотивам повести "Пиковая дама"). БДТ им. Г. Товстоногова, Малая сцена. Режиссер Иван Стависский.

Не знаешь, как взглянуть на этот спектакль: с высот пушкинской поэтики (попробуй до них дотянись!) или с равнины обыденного сознания, которое, к слову сказать, никому не чуждо. Вспомним завет Пушкина - о творце и законах, им самим над собою признанных, и выберем вторую точку зрения.

Зрители старшего школьного возраста, заполнившие зал, следили за событиями на сцене, затаив дыхание. «Пиковая дама» оказалась для них «своей» - животрепещущей, созданной, как говорили прежде, на острие времени. У этого спектакля есть и еще достоинство: он возвращает утраченное, было чувство «хорошо сделанного» сценического произведения.

Пушкинская постановка БДТ держится на трех китах: ясность концепции, неторопливость изложения, полнота проживания. Концептуальность не отменяет нарративные возможности сцены - идея развивается подспудно и является не вдруг. А общепринятый в литературном театре прием чтения-игры прирастает смыслами, эмоционально заполняя пространство зала.

Развернуть сценическое повествование, наполнить его живым содержанием - большое умение. Для этого И. Стависскому пришлось сделать небольшие перестановки в тексте. Но суть не в них. Режиссер сознательно готовит молодому зрителю ловушку, ведет его от расхожей современной иронии к сердцевине сюжета.

Вокруг большого стола, предназначенного для игры в карты, пятеро актеров. Персонажами они станут чуть позже. А пока один из них, С. Мендельсон, поет легкомысленную песенку - про то, как в ненастные дни занимались они «делом». «Что наша жизнь - игра», — поется в гораздо более известном музыкальном сочинении на ту же тему. Имеется в виду игра неподвластных человеку сил. Судьбы, Рока и особенно любимого в пушкинскую эпоху Случаи. В спектакле БДТ все намного скромнее. Здесь витает словечко «анекдот» (почитаемый Пушкиным жанр). Рассказ Томского (А. Винников) о бабке графине и трех заветных картах пока еще ничего не значащий анекдот и играется впроброс. Он может иметь продолжение, а может угаснуть, никем не замеченный. Германн заметил. Только тут актер И. Федорук набрасывает на плечи зеленый мундир военного инженера.

Спектакль с минимумом оформления, в котором «играют роли» исторические костюмы, дамские локоны, пистолет и более почти ничего, тем не менее существует в параметрах реальной жизни. С какого-то момента чрезвычайно важной становится топография сцены. Игорный стол исчезает за кулисами, вместо него появляется обычный стул - место исповедей, монологов-откровений. Две подвижные ширмы, формирующие пространство, - одновременно окна в господском доме и едва проступающая на стекле портретная галерея героев войны с Наполеоном (точная метафора художника А. Лапыгиной). Пушкин, писавший «Пиковую даму» спустя двадцать лет после победы над французами, имел основания отмечать угасание времени, хождение по кругу.

Как мы помним, в повести профиль Германна сравнивался с наполеоновским. В спектакле эта похожесть как будто игнорируется, черты его натуры - самолюбие или гордость- не кажутся чем-то из ряда вон. Абстрактные для юношества «страсти роковые» пока скрыты, частная жизнь привлекает больше внимания, чем игра стихий. Но мысли, желания имеют свойство материализовываться. Ноги сами принесли Германна к дому старой графини. «Атанде!» - ставки с деланы. Впервые возникает необходимость прямого физического действия - проникнуть в дом, впервые персонаж остается один на один с публикой. Разворот к залу, мысли вслух, робкая попытка заглянуть в собственную душу, - а там не то чтобы бездны, но нечто не совсем приглядное. Судьба в той ее ипостаси, что зовется провидением, дает герою право выбора. В окне он замечает милое личико воспитанницы графини Лизаветы Ивановны (Е. Старателева). Скромница и затворница займет в спектакле второе по значимости положение. К этому моменту актеры уже

прочно присваивают себе имена персонажей. Возникает слово-действие, авторский текст произносится в «в образе» и «от образа». В постановке И. Стависского житейское, понятное играется подробно, мистическое, страшное - скороговоркой. При таком раскладе заметнее становится сложносочиненный сюжет, где персонажи существуют почти по-чеховски - вместе, но в разных плоскостях. Прекрасная ансамблевая работа нового поколения актеров БДТ, поддерживающих напряженный внутренний ритм. Любовь Лизы к Германну пробивается сквозь условности хорошего воспитания, намеки Томского, перипетии странной переписки. Герой также захвачен чувством. Молодые люди уже готовы взяться за руки, как это делают влюбленные, но этому жесту не дано продлиться. Мечтавшая об «избавителе» Лиза «обдернулась», как потом «обдернется» Германн, увидав в картах и скаженный лик «пиковой дамы». Другое дело Томский, обычному светскому ловеласу судьба дарует искомую невесту. Правда, узнаем мы об этом за пределами драмы.

Игры потусторонних сил ведут к старой графине. Ей ведомо тайное знание, унаследованное, должно быть, от Сен-Жермена. Создатели спектакля отнеслись к этому обстоятельству не без юмора. Двоемирие отыграно так: молодое, строгой лепки лицо актрисы (М. Сандлер) и трепещущий в ее руке чепец старухи. Принадлежа двум мирам и двум разным историческим периодам, «пиковая дама» по-домашнему тиранствует над Лизой, переменяя сто раз свои распоряжения. «Холодный эгоизм» ей не свойствен, она пристрастна. Глупый роман про сиротку графиня сходу отвергает, веля захлопнуть книгу (так совершается литературная месть). И кого считать «сироткой»? Лизу, Германия?

Умеренность и трудолюбие, мечты о «покое и независимости», да и сама немецкость Германна в спектакле не акцентируются. Сцена в спальне графини - сплошной Достоевский. Молодой человек не сентиментальничает, не молит назвать ему «три верные карты». Он неумелый, нерасчетливый убийца. Большой пистолет приставлен вплотную к виску старухи, никаких падений на колени, экстаза, беспамятства. Это потом герой четко проартикулирует: «Пистолет был не заряжен».

После чопорной сцены похорон, на которых, как мы помним, графиня подмигнула из-зa «дверей гроба», идет ночной кошмар, когда Германну открывается тайна трех карт. Но и эта нездешняя сцена сыграна просто, если не сказать забавно. Спящий Германн вытянулся из стуле, призрак графини, скользнув через зрительный зал, оставляет ему свою метку - обматывает вокруг шеи воздушный белый шарф. "Тройка, семерка, туз», - топоча, ритмично вбивают в пол, в сознание, а уши Германна, а заодно и наши актеры, сотоварищи по спектаклю. Германн ликует, карты сыплются на него прямо с неба подобно манне небесной. Герой ловит их с юношеским проворством. Теперь он приобщен, связан со сверхъестественным прочными узами.

Неведомое ответило ему проигрышем. Герман, свернувшийся калачиком как малое дитя, оказывается на игорном столе. Его утешает, обнимая и баюкая, «пиковая дама». Между тем голос «от автора» деловито сообщает: «Германн сошел с ума. Он сидит в Обуховской больнице, е 17-м нумере».

Воображаемое и реальное ходят рука об руку, хотя инъекция подсознательного в этот спектакль была незначительной. Полюса добра и зла в нем обозначены четко: любовь - губительная страсть к игре, любовь - сделка с совестью, богатство, деньги, жизненная стабильность. Удачно адаптируясь к современности, молодежная «Пиковая дама» преподносит важные нравственные уроки.

Берлина М. Тайная доброжелательность // Петербургский театральный журнал. 2009. №58

 

 

 

При всей прозрачной стройности пушкинских текстов неощутимая плотность их так велика, что обработать для сцены их непросто: вмешательства ведут к нарушениям ритма, а искажение фактуры искажает смысл. Они более предназначены для чтения, причём даже драматические произведения: сыграйте в «Маленьких трагедиях» ремарки («Моцарт играет»; «Лаура поёт») – и это сразу собьёт полёт ритма. Тем более это касается прозы.

Иван Стависский Пушкина инсценировать не стал. В его спектакле по «Пиковой даме» повесть даётся почти в нетронутом виде. Причём без всякого «рассказчика»: текст на лету подхватывают персонажи. Правда, один из них всё же стоит над кругом героев «Пиковой дамы». Он назван г-ном Сочинителем, но это подчёркнуто не-Пушкин (вместо знаковых бакенбард и курчавой шевелюры актёр Семён Мендельсон демонстрирует гладко выбритые щёки и такой же гладко выбритый череп), и сочиняет он не сюжет, но фантасмагорическую реальность, манипулируя действующими лицами и ввергая их в описанные Пушкиным ситуации. Это он «назначает» актёров персонажами, повелительной интонацией оклика отмечая в тексте их имена. Так что между актёром и персонажем – зазор; только полно, в системе спектакля актёры ли это ­– те, что ещё не получили ролей и не втянуты в инфернальные игры г-на Сочинителя? Или нечто другое: пустая человеческая болванка, готовая принять на себя любую запись?

Ещё важнее второй зазор – между персонажем и ролью. Исполнителей пятеро, ролей больше; их, как и текст, на лету подхватывают персонажи. Но всё же – и жонглируя ролями, и говоря о себе пушкинским текстом - в третьем лице, и разыгрывая слова о других, – из взятого на себя образа они до конца не выходят. Важнее то, что, не просто произнося, но играя текст о себе или о других, персонаж от роли своей как бы на шаг «отходит». Поскольку играет сразу несколько пластов: и самого героя, и его отношение к тому, о чём говорится, и, наконец, стороннее, «авторское» отношение, почти комментарий. (Заметим, что в «Пиковой даме» любая фраза непременно «о ком-то», а не «о чём-то». Исключение – описание спальни графини и пара кратких описаний улицы перед её домом, однако и здесь, если взглянуть острее, угадывается персонаж, а именно Германн, его напряжённый взгляд.) Нюанс же тут вот какой: говоря о себе в третьем лице, персонаж выходит из роли, но не из образа, так что он не на себя смотрит со стороны, а, наоборот, на всю ситуацию смотрит изнутри себя. И на текст тоже.

Этот взгляд изнутри стал стержнем образа графини, главной героини спектакля. Играет её молодая актриса (Мария Сандлер) – роль здесь принципиально не возрастная, и пушкинский текст такую возможность даёт: «Графиня <…> сохраняла все привычки своей молодости» – вот он, ключ. И вот он, взгляд изнутри – не мёртвая косность выжившей из ума старухи, но самоощущение не умеющей стареть женщины: графиня вся в прошлом – и в прошлом этом она молода, прекрасна и полна жизни; так она идентифицирует себя, и такой видим её мы. И удивительное дело, во вздорных её репликах, во всех этих понуканиях «домашней мученицы» Лизы вдруг обнаруживается своя логика, свой ясный смысл, и интонацией их становится не старческое брюзжание, вовсе нет, а ласковая и чуть насмешливая снисходительность – с той долей иронии, разумеется, с какой блистательная, яркая, необычайная женщина относится к воспитаннице-простушке. Слова же о «красоте, давно увядшей», которыми Пушкин описывает графиню, она произносит с недоумённым изумлением, как нонсенс, как то, что правдой быть не может – никак. То же в сцене после бала, где «Германн был свидетелем отвратительных таинств её туалета». Является упомянутый Пушкиным ночной чепец, однако не на самой графине, а vis-à-vis: в руках актрисы он оживает трясущейся старческой головой, графиня же смотрит на это со стороны – в буквальном смысле, слегка отстраняясь, – смотрит с огорчением и обидой, как, должно быть, смотрит на давно неузнаваемое отражение в зеркале.

Нетривиальный образ графини стал самой яркой удачей спектакля. А самым спорным моментом – потеря пушкинской интонации.

Спектакль обращён к отнюдь не хрестоматийному лику Пушкина – к Пушкину-мистику. Режиссёра волнуют опасные тайны «Пиковой дамы»: тайна карт, тайна старости; как выясняется из аннотации театра – ещё и тайна имён. Тайны эти мрачны, и мрачная цветовая инверсия – чёрные вместо белых французские шторы, чёрные платья обеих героинь,– даёт незнакомый, «чёрный» образ Пушкина.

Что же такое «Пиковая дама»? Конечно, всё так: зыбкая, обманная реальность карточной игры, наваждений, «видений гробовых» и безумия. Но всё же – облечённая в кристальную пушкинскую мысль и гениальную простоту пушкинского слова. Если б не это, перед нами и был бы другой Пушкин – тёмная, оборотная сторона его гения. Но в том-то и дело, что этого нет – потому что сам пушкинский текст весь пронизан светом, каких бы материй он ни касался. (Как, скажем, и в «Медном всаднике»: при всём мраке содержания – лучезарный стих). В спектакле иначе. Так что весьма кстати пушкинское название заменено здесь карточным термином, вытащенным из эпиграфа к последней, роковой главе: «Атанде».

В том же, как решаются основные темы – темы игры, подмен и обмана, – видны мотивы не совсем пушкинские. Уж не гоголевские ли? «Атанде», где границы образов размываются, а текст слоится, не шаг ли от пушкинской прозы в сторону «Петербургских повестей» и «Игроков» вместе взятых? Да и Достоевский уже слегка просвечивает. А Пушкин?

Текст не тронут, но интерпретирован агрессивно: он подан так, что становится инструментом в игре г-на Сочинителя, который наделяет нужные ему слова нужными ему интонациями, а иногда по своей прихоти расслаивает его и дробит. В результате интонационный рисунок в спектакле не столько выражает Пушкина, сколько обслуживает режиссёрский замысел, и режиссёр манипулирует им не хуже, чем г-н Сочинитель манипулирует персонажами. Это увлекательно, но, как ни странно, сужает масштабы спектакля по «Пиковой даме». При всех достоинствах он оказывается лишь остроумным режиссёрским этюдом на заданную тему.

Скляревская И. ЧЁРНЫЙ ПУШКИН, или ЭТЮД НА ЗАДАННУЮ ТЕМУ "АтАнде". По повести А.С.Пушкина "Пиковая дама". БДТ им. Г.А.Товстоногова. Режиссёр Иван Ставиский // ИМПЕРИЯ ДРАМЫ. 2009. № 32

 

 

 

Новый спектакль Ивана Стависского как будто призван угодить всем — даже самому глупому и капризному зрителю. Если вы ненавидите «глумление над классикой», то не подкопаетесь: пушкинская «Пиковая дама» здесь декламируется дословно, иллюстрируется подробно, для интеллигентного смеху чуток дополняется чтением фрагмента романа Фаддея Булгарина «Иван Выжигин». Если желаете в театре развеяться, то вам это обеспечат: спектакль наполнен хохмами и репризами, но самого нежного и безобидного свойства. Если любите многозначительность и не выносите развлекательной пустоты, специально для вас время от времени будет гаснуть свет, инфернальный Сочинитель (Семен Мендельсон) будет совершать зловещие пассы, а ближе к финалу на сцену прольется настоящий дождь из игральных карт.

Зачем нужен этот спектакль, в общем, понятно. Не только для удовольствия публики, но и для трудотерапии молодых артистов БДТ, которые в основном репертуаре либо толком не заняты, либо заняты не слишком удачно. И действительно, они талантливы. У Ивана Федорука (Германн) есть привлекательная внешность и эмоциональная наполненность: правда, вместо рискового игрока он с самого начала спектакля изображает неуравновешенного неврастеника. Такой Германн вряд ли смог бы не то что метать, но даже тасовать колоду — по причине сильного тремора в пальцах. У Алексея Винникова (Томский) есть спортивная стать и мужская харизма. Ничего другого ему здесь и не требуется: его партия схематична — эдакий поручик Ржевский, недалекий, но обаятельный циник. Екатерина Старателева мало что очаровательна, так еще естественна и искренна; вот только ее бедная Лиза вышла уж слишком прыткой и темпераментной — вряд ли это осмысленная трактовка, скорее результат преувеличенного «оживляжа», ставше­го едва ли не формулой спектакля. Имя дебютантки Марии Сандлер (пара реплик в «Дядюшкином сне» не считается) следует запомнить. Ее отстраненная игра с образом престарелой графини — лучшее, что можно найти в «Атанде». И хотя, строго говоря, патент на кунштюки с ролями старух — такие, что роли оказываются скроены из изящества, ласкового кокетства и актерской иронии, — в России принадлежит Ксении Кутеповой, но и на долю графини в исполнении Сандлер найдется восторженный зритель-неофит Новосельцев, который воскликнет: «Она не старуха!» Семен Мендельсон давно доказал свой актерский талант (еще он, кстати, двигаясь по стопам знаменитого однофамильца, написал для «Атанде» недурную музыку). Существует Мендельсон в спектакле с блеском. Бесом юлит, строит каверзы, хмурится и хохочет, он всюду и он нигде. Вот только вопрос: кто этот беспокойный бес? Сочинитель Пушкин? Или аллегория слепого случая? Или районный психиатр, повествующий об интересной истории болезни?

Вопросы эти не к актеру Мендельсону, а к режиссеру Стависскому. Говоря на языке картежников, Стависский во­все не шулер. Он легко и искрометно переводит прозу Пушкина на театральный язык. И он мог бы сорвать банк — но постоянно говорит «пас». Только в спектакле начинает маячить какой-то самостоятельный театральный сюжет, как режиссер смешивает карты и, будто с нуля, начинает иллюстрировать следующий абзац пушкинской повести. И этой робостью перед текстом напоминает Германна, прошипевшего председателю карточного клуба Чекалинскому дерзкое ругательство, снабдив его подобострастным лакейским обращением-с. Получилось: «атанде-с».

Пронин А. Литературный театр под музыку Мендельсона // Афиша. 2009. 9 июня.

Художественный руководитель театра – Андрей Могучий