Скорочкина О. Мои богини // Петербургский театральный журнал. 2001. №24

 

 

[...] Великое поражение великой леди. (Алиса Фрейндлих в "Калифорнийской сюите")

На одной из церемоний вручения высшей петербургской театральной премии "Золотой софит" Алиса Фрейндлих ударилась лбом о микрофон и тут же отшутилась: "Ну вот, без режиссуры нам ни шагу ступить!" Тем не менее ее театральный шаг не останавливается - хоть с режиссурой, хоть без нее, как ни печально - преимущественно без... 

В "Калифорнийской сюите" их дуэт с Олегом Басилашвили режиссурой не осмыслен и не поддержан, и что ж об этом горевать? Бейся не бейся лбом о микрофон, а надо выходить на сцену и обживать пластиковые декорации, безжизненный мир американского отеля, куда Нил Саймон поселил своих героев. 

На этом спектакле невозможно не вспомнить "Этого пылкого влюбленного" - замечательный артистический дуэт Алисы и Владислава Стржельчика. Фрейндлих приводила своего партнера и зрителей в восторг головокружительной сменой женских масок, причуд, капризов, гримас... Торжество старомодного и упоительного актерского театра, покуда режиссура собирается с мыслями... 

Поставщик бродвейских шлягеров, плодовитый и энергичный Саймон обычно предоставляет актерам свои пьесы как шанс приложения игровых сил, но уж не как возможность сотворить нечто высокохудожественное. Это - не его территория в искусстве. Человеческие столкновения и драмы упакованы им в безукоризненную товарную форму. Он знает законы хорошо сделанной пьесы, строит сюжет, словно искусный интриган, и остроумно-двусмысленные реплики отвешивает с аптекарским расчетом. Саймон пишет для публики, желающей бесхлопотно провести субботний вечер. Вот и петербургский зритель, пришедший в Большой драматический, вполне способен почувствовать себя там, где нас нет, - в далекой, солнечной, условной Калифорнии - с синим небом на заднике и шумом океана по радио. Но стоит в безжизненно-пластмассовых декорациях калифорнийского рая появиться ей, подойти к телефону и заказать "двойной виски с содовой!" - рай как рукой снимет. Потому что за стальной выправкой, гордой светлой головой, ироничным льдистым холодком героини Фрейндлих скрывается столько нешуточного драматического напряжения, что становится ясно: разразится буря, быть беде. Так оно и оказалось. Три акта "Калифорнийской сюиты" - три мини-истории, три встречи мужчины и женщины, три сцены душевных битв сыграны актерами как три блистательных психологических раунда. Главный полководец, горнист, солдат в них - Она. Герой Басилашвили вяло отбивает ее атаки. Устало сопротивляется. Вальяжно увертывается от ударов. Герои каждой из историй сходятся перед лицом неминуемой душевной катастрофы, неважно, что разработаны они драматургом на комических репризах. И, разумеется, все удары судьбы берет на себя она, героиня Фрейндлих - преуспевающая нью-йоркская журналистка, Актриса и тихая еврейская жена. Ее Актриса, номинированная на "Оскар", возвращается после проигрыша смертельно пьяная и уставшая домой. Какой блистательно-гневный бунт она устраивает в своем домашнем театре - против Киноакадемии, словно бросает вызов судьбе. "Я леди, потерпевшая поражение! Но - великая леди! Великое поражение!" Три истории - три поражения. Фрейндлих играет их как энциклопедию женской души, как сценическое пособие на тему "выживание в душевных катастрофах"... Собственно любовных историй у нее здесь нет: эту тему она ведет как "отражение" - она существует на правах тайного печального призвука... 

В первой истории она проигрывает дочь. Боже, какую шахматную партию она выстраивает, с каким дьявольским искусством ведет борьбу с бывшим мужем - лишь бы только дочь осталась с ней. Как вдохновенно она его задирает! Как умеет вовремя затихнуть, отступить, приспустить свои боевые знамена с тем, чтобы, отдышавшись, снова ринуться в бой. Ее голос выдерживает "перепады" от ядовитых сарказмов до тихих жалобных нот. Когда дело ее совсем плохо, она осторожно посылает ему пробный мяч: "А может, нам имело бы смысл остаться вместе?" Он эту тихую реплику даже не услышит, и она мгновенно снимет тему. Она сражается с ним до последнего, в финале ей ничего не останется, как с горечью признать: "Я чувствую себя художником, который продает свою лучшую картину". 

Надо видеть, как мечется перед зеркалом ее Актриса накануне церемонии "Оскара", сколько ртутного нетерпения и отчаянной надежды стоит за ее взвихренными кружениями по сцене, ее взбалмошно-капризными интонациями!.. Как она благодарно, не дыша, вмиг оставив свои шуточки и кривляния, посмотрит на своего партнера, когда он вдруг торжественно пожелает ей "любви и удачи". (В этой роли неожиданно проскальзывают отблески-очертания ее легендарных "ленсоветовских" ролей. В своем белокуром шиньоне, в том, как она упрямо и горделиво, капризно и смятенно взмахивает головой, - вдруг узнаешь непокорную Катарину из "Укрощения строптивой".) Вернувшись после церемонии домой, она гневно срывает с себя шиньон, и ее сгорбленная фигурка с чуть "пьяной" размагниченной пластикой и растрепанным ежиком волос невыносимо напомнит театралам о давней ее Селии Пичем (которую в свое время сравнивали с "Любительницей абсента" Пикассо). Она покинет авансцену и усядется на балконе спиной к зрителям, свернувшись горестным калачиком - извечная общеженская поза жизненного проигрыша и саднящего одиночества. 

Героиня последней истории, грустная, серая, словно моль, чем-то раз и навсегда перепуганная и так с этим тихим испугом в глазах и живущая, неожиданно застает в постели мужа "спящую красавицу" в дезабилье. Она могла бы устроить бунт, и какой! Но Фрейндлих на этот раз играет горчайшее смирение. Ее героиня, чувствуя себя униженной, как-то на глазах сжимается, делается совсем бесплотной, и только два огромных печальных глаза молчаливо кричат о том, сколько боли перегорело в ее душе. Она садится на краешек кровати, прикрывает разметавшуюся во сне девицу одеялом - материнским жестом, словно подтыкая одеяло собственному ребенку. В эту минуту ей звонит по телефону с другого конца Америки дочь. Решив скрыть от дочери истинную причину своей потерянности, она с печальной нежностью сообщает ей по проводу сквозь всю Америку: "Солнышко, эта авиакомпания потеряла весь мой багаж". И в этой нежности - тихое, истинно музыкальное завершение темы жизненного краха, которое Фрейндлих играет с подлинным мужеством и невыразимо женским душевным изяществом и шармом. 

Большая актриса, знающая, как выглядят на сцене подлинные "люди и страсти", сегодня очутилась в карточном домике американской пьесы. В отсутствие любви и смерти, а также подлинной режиссуры. "Калифорнийская сюита" - пример того, как крупная актерская личность добывает художественную победу там, где в ходу совсем другие козыри. Как одним своим присутствием на сцене она страхует ее от пошлости и банальных решений, с которыми, как ни крути, связаны законы коммерческого спектакля. Как насыщает кислородом вакуумную, словно пересохшую атмосферу. Как умно, значительно читает со сцены страницы человеческих поражений. И делает своих героинь - "великими леди", а их поражения - тоже великими, потому что всякое крушение женского сердца для большой актрисы не может быть маленьким. 

При ней - колоссальный опыт мастерства, графическая четкость сценического рисунка, воздушная тонкость техники, виртуозное музыкальное чередование смятения, вспышек гнева и - печального смирения ("будь поласковей со мной сегодня, я так несчастна..."). Этот багаж способен превратить "двойной виски со льдом" в благородное театральное вино. 

Евгений Калмановский когда-то писал о ее игре: "музыка талантливого проживания жизни". Она продолжает талантливо ее проживать при любой погоде, в самых неталантливых театральных обстоятельствах.[...].

 

Ольга Скорочкина

Художественный руководитель театра – Андрей Могучий